Лесли Уоллер - Семья

Кимберли покачал головой.

— Нет, она в Мельбурне, в Австралии. В Японии она была в прошлом месяце.

— Вы, наверное, следите за подобными вещами, потому что вы — скульптор.

— Моя скульптура тоже участвует в этом показе. Скульптура Ханны Керд и моя вещь вместе путешествуют по свету.

Он секунду помолчал, потом сбросил одеяло, и деревянная скульптура вновь предстала перед взором Эдис.

— Обычно я не разрешаю никому смотреть на мои незаконченные работы. Но вы и ваш муж — коллекционеры.

Эдис покачала головой.

— Работа Ханны Керд — это единственная скульптура, которой мы владеем. И мне она не нравится. Она совсем не напоминает мне наших детей, хотя они и позировали для нее. Поэтому я не жалею, что госдеп забрал ее у нас надолго.

Кимберли нахмурил свой темный лоб.

— Эта работа Керд стоит где-то тысяч пятьдесят долларов.

— Да, это удачное размещение капитала.

В ту же секунду, как Эдис сказала это, она пожалела. Она ведь кое-что знала о художниках и скульпторах Нью-Йорка, могла бы помнить, что они делятся на два типа людей. Очень удачливые из них одевались, как хиппи. Они продавали работы, изготовленные из неоновых трубок, за фантастические суммы, и над ними посмеивались в кругах серьезных ценителей искусства. Менее удачливые одевались аккуратно, подобно Кимберли. Учили детей в трущобах, за это им разрешали жить и спать в той же дыре, где они занимались с детьми. О них обычно хорошо отзывались серьезные критики спустя лет десять после их гибели от голода.

Эдис также понимала, что удачливые художники могли делать все что угодно за деньги, включая порнографию. Менее удачливые, как, например, Кимберли, не могли поступиться своей честью. Им не нравилось, когда об их работах отзывались как о хорошем способе вкладывать деньги.

Эдис поправилась:

— Да, мы поддерживаем культуру, но не делаем на этом деньги.

— Вы жена банкира, — заметил Кимберли своим четким и слегка носовым голосом, — а значит, должны думать о Керд именно таким образом. Это вполне нормально. После того как у нее начался артрит, ее работы пользуются огромным успехом.

Эдис никогда раньше не слышала, чтобы кто-то говорил таким грустным тоном. Все слова звучали очень грустно, как будто губы человека не могли произнести их нормальным голосом.

— Вы хотите сказать, что она не может больше работать?

Кимберли кивнул головой.

— Она уже год не работает, и вряд ли вообще сможет работать. Она не может держать в руках инструменты. У нее нет сил, чтобы месить глину. Все причиняет ей жуткую боль.

— Вы ее знаете?

— Она три года учила меня. Это было очень давно. Недавно я начал учить ее учеников — она уже не может ездить в университет. Так что круг замкнулся.

Он присел на краешек кровати и уставился на незаконченную деревянную фигуру, на ее угловатые поверхности и быстроменяющиеся породы дерева.

— У меня очень странное ощущение. — Казалось, что он разговаривает сам с собой, а не с Эдис. Его серые глаза смотрели в пространство. — Как будто я вожу свою мать в инвалидной коляске. Когда я был маленький, она катала меня в прогулочной колясочке, а теперь…

— Я не знала, что она…

— Конечно.

Кимберли перевел холодный взгляд на Эдис. Он увидел ее растерянное лицо, и его взгляд немного смягчился.

— Вы же пришли сюда не для того, чтобы выслушивать лекцию, не так ли?

Он немного расслабился.

— Я даже не знаю, почему я здесь. Наверное, потому что жена мэра…

— Потому что у вас есть совесть, — закончил Кимберли.

— Как хорошо, что кто-то время от времени начинает вспоминать о совести.

Он поднялся и стал совершенно другим.

— Как вы думаете, вы можете сделать свой вклад в «Операцию Спасение»?

Они вышли в общую комнату. Было безлюдно — все ушли: дети, фотографы, полицейские, дамы.

— Нам нужны материалы, краски, инструменты, все. И коробки, чтобы в них потом упаковывать готовые вещи. Веревки, чтобы завязывать эти коробки.

Эдис повернулась к Кимберли. Он улыбался, но его лицо было таким грустным.

Эдис спросила его:

— Вы здесь живете или только работаете?

— Ну… — Казалось, что он думал слишком долго, что же ей ответить. — Я живу в квартире с приятелями на Бедфорд-стрит в Гринвич-Виллидж. Но я там не бывал с тех пор, как началась «Операция Спасение», с осени прошлого года. Нам здесь нужен сторож. Иначе ночью кто-нибудь залезет и все украдет. Вот я и караулю. Отсюда езжу в университет. Чертовски неудобно.

— Вы преподаете в университете?