Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Детский этап — разные возраста. Нам еле-еле семнадцать, а рядом тринадцати- и четырнадцатилетние, бьющая ключом мальчишеская энергия, смешанная с жестокостью и какой-то непонятной старческой горечью Детские губы, а с них — тяжелая виртуозная брань и похабные шуточки. Было в этом что-то неестественное и лишнее. А в общем, этап детей — это перевозка с места на место огромного возбужденного обезьянника.

В углу купе, у окна, я заметил бровастого и очень серьезного паренька, которого называли то Борисом, то Директором. Я протиснулся между сидевшими на полу мальчишками и, подвинув весь ряд, сел напротив него.

— Откуда?

Он поднял крылья бровей и с полминуты разглядывал меня в упор.

— После суда, кинули червончик и — в монастырь.

Я положил перед ним кисет с самосадом. Прежде чем закурить, Борис прочел глубокомысленную надпись изящно и мелко вышитую на кисете:

Борис неожиданно по-детски фыркнул и покачал головой;

— Философы,

Отец у Бориса был инженером. Его взяли в тридцать третьем по делу «промпартии». Я не знаю, насколько все правдиво — и это дело, и эти «промпартии». Конечно, что-то все-таки имело место: старое сопротивлялось новому. Но суть не в том.

Кроме действительно причастных шла масса тех, кого посадили по признаку: инженер, техник, интеллигент. Сейчас не причастен, может оказаться причастным в будущем. Но это не тот случай, что в истории красных «кхмеров», когда выискивали просто интеллигентов, и это определялось очками, лысиной, морщинками на лбу и тому подобным.

В данной ситуации имел место другой случай, когда тщеславие бесчестных дураков пожинало свой урожай. Кто-то даровитый, принципиальный и достойный вскрыл важный антигосударственный заговор. Естественно, его вознаградили, отметили, удостоили. Но что делать тем, кто не имел ни ума, ни чести, ни достоинства, но очень жаждал почестей, орденов, отличий? Где взять шпионов, заговорщиков, изменников? Они ведь тоже не лыком шиты, а тщеславие подпирает. И тут вспоминается, что некий дрессировщик при помощи усиленного битья отучил воробья прыгать. И приучил ходить шагом. Это очень просто и общедоступно, и никакой путаницы.

Борисов отец погиб, строя Каракумский канал, впоследствии был реабилитирован. Это впоследствии, а сразу, когда его арестовали и он стал контрой, а мать умерла от горя, Борис со своей старшей сестрой попали в специальный детдом. Конечно, дети контрами не бывают, они просто дети.

Через два месяца Борис сбежал, связался с ворами, первый срок — год, за ним еще и еще — короче, это была четвертая «ходка». В неполные семнадцать лет его уже хорошо знали по лагерям. И он спросил меня:

— А ты — кто?

Я назвался. Борис поднял брови:

— Слышал. Ты с Алямсом по делу.

Я кивнул.

— И с ним тоже.

— Мы идем в плохие места, — серьезно проговорил Борис. — Там актив.

— Это с чем едят?

— Есть не будешь — облюешься, а вот они тебя есть начнут сразу — в актив загонять. Менты дают им всякое послабление: и кино через день, и работа поменьше и полегче. Свои кадры стукачей вербуют. Случись война, и эти суки сразу изменят: они же активисты.

— Ну, а ты? — раздористо спросил я.

Борис гордо поднял голову.

— Мой дед, папки моего отец, был казачьим сотником — полный георгиевский бант: три креста, медаль и темляк на шашку.

В этот момент в его лице промелькнуло что-то соколиное, безудержно смелое.

— А ты в актив пойдешь, что ли?

Я, несколько перефразировав известное выражение юродивого, отрицательно покачал головой:

— Не пойду в актив. Богородица не велит.

В этот момент в купе бешено заорали, тряся решетку:

— На оправку ведите, на оправку!

Вагон загудел:

— Фашисты! Пираты! Волкодавы!

Дело в том, что на этап давали хлеб — почти полторы булки — и пять-шесть селедок. Еда была непривычная. Трудно двенадцати-четырнадцатилетнему мальчишке внушить, что есть надо постепенно, пить осторожно. Изголодавшись еще в следственной и на пересылках, он враз съедал хлеб и селедку, выпивал ведро воды, а потом… понос.

Здесь не камера, где стоит параша — двухсотлитровая бочка с проушинами для переноски на палке — здесь на оправку выводили. У конвоя инструкция: оправка два раза в день. Инструкция — вещь святая, почти как присяга. Сначала инструкция, люди патом. Ну, а люди… Еще Александр Сергеевич Пушкин утверждал, что у человека есть такая часть тела, ослушаться которую совершенно невозможно. Поэтому остроте и рельефности запаха, который плавал в вагоне, мог позавидовать любой ассенизаторскии обоз.