Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Мое судно со странным названием «Неман» стояло у двадцать второго причала третьим корпусом. Так сообщала запись мелом на огромной грифельной доске под навесом.

Я пошел по бетонному парапету, на котором желтели штабеля бочек, ящиков, каких-то бревен, кроме того, цепи, тросы, канаты. Везде работали машины, и сновало множество людей. Но все перекрывал скрип лебедок и кранов, которые, как гусаки, нависали над палубами, извлекая из трюмов что-то, закутанное в погрузочных сетках. Истерически взвизгивали сирены отходящих и приходящих буксиров, и еще чайки… Они, конечно, очень красивы, о них написаны и песни, и стихи, но вели себя они, как обалдевшие от базарного азарта торговки, терзая и заглатывая абсолютно все съестное. И даже стая обыкновенных городских воробьев, слетевших на кучу лошадиного навоза, по сравнению с ними, выглядела сдержаннее и благопристойнее.

Наконец, я увидел число «33» и белую на черном фоне надпись «Неман». Я прошел по зыбким сходням через одно судно, другое, и вот, наконец, чуть колеблющаяся палуба моего судна. Ко мне сразу же направился некто молодой и плечистый в кирзовых сапогах, в обыкновенной серой телогрейке и зимней солдатской шапке, на рукаве у него была красно-синяя повязка.

— Вы к кому?

— Мне к замполиту, — ответил я.

Мне точно назвали время, когда этот морской чин должен меня принять.

— Поднимитесь на ростры, слева по борту, вторая каюта.

Но если бы он не показал мне рукой, куда идти, то слово «ростры» для меня значило бы столько же, как, скажем, речь Горация против Куриациев на латинском языке. Все эти термины я узнал позже, а пока я потащил свой чемодан по деревянным ступеням железного трапа. Ступени обязательно должны быть деревянными, по железным можно соскользнуть, а море требует предусмотрительности.

Я постучал, вошел, поставил чемодан и, поздоровавшись, положил на стол запечатанный пакет из кадров.

В довольно простой каюте, где стоял письменный стол, сидело два человека, один в морской форме, лет сорока восьми — пятидесяти, с седеющей крупной головой, второй моложе, лет тридцати двух, в штатском. Лицо его, белое, с нежной кожей, сразу отделяло его от моряков. Этот второй, вероятно, жил в городе и много времени проводил в помещениях. Между тем, пока замполит, а это был старший, рассматривал содержимое пакета, молодой очень бесцеремонно и пристально рассматривал меня, как будто я был неким экспонатом или фокусником, которого он хотел поймать на ловкости рук.

Я не терплю, когда меня так нагло рассматривают, и поэтому еще более бесцеремонно начал разглядывать его, а это делается так. Нацеливаешься, как из снайперской винтовки, допустим, на левую бровь, и начинаешь изучать: считаешь волосики, замечаешь шрамик посередине… И молодой быстро опустил глаза.

В это время замполит отложил бумагу и кивнул на какой-то зачехленный предмет у стола:

— Садись. Я знал о твоем появлении на судне, знают об этом и капитан и стармех. Мы все считаем, что лучше, если ты начнешь с машины, но можешь начинать и с палубы, это дело твое.

— Нет, — вмешался молодой, — в машине он приобретет профессию, а это для него самое главное.

— Ему виднее, что для него главное, — пренебрежительно прервал замполит и повернулся ко мне. — Насчет стихии, штормов, морского товарищества я говорить не буду. Но люди везде люди, у людей — свои недостатки, свои преимущества. Надо проявлять терпимость и сдерживаться.

Через полчаса, когда я получил спецуру: черные х/б брюки и куртку, ко мне в каюту вошел вахтенный, тот, с повязкой.

— Кем?

— Угольщиком, — ответил я.

Он недоверчиво усмехнулся и поглядел на мою шапку и меховые перчатки:

— А я думал, вторым штурманом или механиком.

— Ну да, хорош штурман, — криво улыбнулся я, — я в море-то сейчас пойду впервые…

Вахтенный сел и вытащил сигарету.

— А что заставило?

Я развел руками: бывают причины.

— А сам-то кто по профессии? — настаивал он. — Небось, по бумажным делам?

— Ну, от бумажек я дальше тебя, — засмеялся я. — На платежных-то, небось, расписываешься? Ну и вообще не все сразу, а то, как следователь: что, почему, зачем.

— Это верно, — тут же согласился он. — Дело, вишь, в том, что в угольщиках кто ходит? Или пацаны, или ежели какой штрафник. А ты тут приходишь этаким джентльменом в годах… И кем? Угольщиком.

В это время почти вместе вошли три кочегара или, как звали на угольном флоте, файерманы — люди огня.

Один сухощавый и жилистый дед, не менее пятидесяти пяти, в пальто с серым каракулем и такой же шапке. Ни дать ни взять какой-нибудь мастер цеховой. И очки в кармане пиджака. Зато другой, приземистый и широкий, как шкаф, с круглой добродушной рожей, в морском бушлате и лихой мичманке набекрень, показался мне настоящим морским волком. Третий, мужичонка лет сорока, был каким-то неприметным и серым. Звали его Антоном. И он, как потом я узнал, не пользовался популярностью в команде за стонотность. Он делал свое дело, как все, но все время стонал, жаловался, опять стонал и был недоволен всем, в том числе и своим собственным существованием.