Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

…В монастырь мы приехали чуть свет, нас вывели и посадили на корточки — просыхать. Через оцепление в сопровождении начальника конвоя вошли четверо здоровенных парней лет по шестнадцати-семнадцати в одинаковой черной одежде и с красными повязками на рукавах. У всех — небольшие бобрики волос. У одного из них, явно старшего, висела через плечо офицерская полевая сумка. Старший вытащил портсигар, обстоятельно постучал папиросой по крышке, закурил и, прищурившись от дыма, видно подражая кому-то, начал осматривать этап.

— Вот ты, — ткнул он пальцем в Бориса, вытаскивая из полевухи тетрадь и карандаш. — Сколько лет? Фамилия, имя, отчество, статья, срок.

Ответ Бориса был настолько витиеватым, что я воздержусь воспроизводить.

— Ага, — кивнул головой старший повязочиик. — В зоне разберемся. Ну, а ты? — обратился он ко мне.

— А я, миленький гражданин начальничек, евойный родной брат. У меня с ним все одинаковое.

— Ну, это ничего, — так же спокойно повторил спрашивающий. — Мы вас живо в свою веру перекуем.

В зоне нас с Борисом сразу кинули в карцер — бетонную камеру с деревянными нарами — и на пять суток забыли. На шестую ночь после отбоя к нам пришли те четверо, а с ними еще двое в такой же форме с повязками.

— Ну так что, поговорим, значит? Мы — актив, мы активно перевоспитываемся и перевоспитываем других. Наше дело — активно помогать руководству выявлять преступный элемент, приучать к труду и готовить полноценных граждан. Руководство тоже идет нам навстречу. Мы ведем только летние сельскохозяйственные работы, дежурим на форпостах. Через день — для нас кино, повышенный паек, белый хлеб, ну и освобождают нас вполовину быстрее.

— Значит, активно перевоспитываетесь? — переспросил Борис и дал говорящему в морду.

Потом нас молотили в двенадцать рук и в двенадцать ног, натянули на нас смирительные рубашки и ушли. Конечно, они еще не умели бить по правилам: по почкам, в пах. Их еще не успели обучить, этих молодых мерзавцев, и поэтому наши рожи синели от побоев.

На десятые сутки пришел начальник лагеря, черный вертлявый мужичок лет сорока двух.

— Это что же у вас с рожами, братки мои?

— Все очень просто, начальничек, — ответил Борис. — Я на парашу залезал, а она во-он какая высо-окая, падал с нее, да оба раза рожей об бетон, а бетон-то твердый…

— Ай-ай-ай! — усмехнулся начальник. — Ну ладно, велю я научить, как пользоваться парашей, техминимум проведем, а пока отдыхайте.

На двенадцатые сутки пришла воспитка, явно переспелая девица лет двадцати восьми, в красном платке и с комсомольским значком на блузке. Разговаривал с ней, в основном, я.

— Мы совсем не против перевоспитания. Вот, например исправлять, кто придумал? Государство, А оно мудрое, оно знает, оно кого хочешь перевоспитает, а вы, видно, в мудрость государственную не верите, придумали какие-то активы. А где об этом сказано в речах товарища Сталина?

Воспиталка побагровела. Она мгновенно оценила ситуацию — имя, которое я назвал, было сильнее любых заклятий — и от напряжения пискнула:

— Ну хорошо, дело ваше.

И нас выпустили. Зато провоцировать стали на каждом шагу на что-нибудь отчаянное — чтобы еще срок.

Началась зима. Однажды Борис сказал:

— Одевайся теплей, сегодня уйдем.

— Как? — удивился я.

— Пойдем за Костей.

Костя-придурок являлся лагерной знаменитостью. По рассказам, он был сыном какой-то таинственной монашки, которую не то расстреляли, не то еще что-то. А Костю чуть ли не в восьмилетнем возрасте сунули сюда из-за необычного для его лет роста и медвежьего телосложения. И он действительно обладал медвежьей силой и ловкостью обезьяны и придуривался тоже. То он залезал на единственный погнутый крест на куполе и требовал пончиков с повидлом, то совал руку в нору и, вытаскивая оттуда крысу, с укором говорил ей: «Ты почему Костю кусала? Сейчас Костя тебя укусит». Иногда у Кости появлялось что-то съестное, и тогда ходили странные слухи, что Костя как-то попадает на свободу.

Мы шли за Костей по нижним галереям монастыря. Об этих галереях говорили, что там живут какие-то кровожадные существа, которые утаскивают зазевавшихся ребят и пожирают.

Мы шли босиком, с валенками в охапках, в кромешной темноте. Костя шел и шел, поворачивая то влево, то вправо, и я был уверен, что если упустить огонек в его руках, то никогда не выйдем из этих подвалов. Потом Костя нырнул в какую-то комнату. В неверном свете его факела мы увидели, как Костя повернул камень в стене и скользнул в образовавшееся отверстие. Спустя минуту мы последовали за ним. Далеко впереди мелькал огонек, но мы шли почти на ощупь, боясь скрытых в темноте провалов, колодцев и других ловушек, которыми обыкновенно защищались такие ходы. Наконец пахнуло свежим воздухом и морозом, а Костин факелок, мелькнув последний раз, исчез. Мы поднялись по короткой каменной лестнице и наткнулись на двери. Двери легко открылись, и мы вышли на снег в глухом овраге. Надев валенки, мы карабкались вверх, глядя на далекое, усеянное звездами небо. Первое, что увидели, — силуэт человека, стоявшего к нам спиной. Не оборачиваясь, он заговорил: