Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Сейчас очень сложное, очень живое и очень странное время. И однажды я включил приемник и услышал… «Не жди себе, мама, хорошего сына…».

Я не люблю лагерные песни, может быть, потому, что слишком долго их слушал. А вот в детстве в доме было очень много музыки, и это была классика. Конечно, можно отрицать и классику. Можно отрицать вообще все.

Слова, которые гнусаво пропели по радио, напомнили мне другую песню:

Далее поется о том, что этот «я» пренебрег матерью и стал вором и много раз был в тюрьмах. Но в 1935 году с окончанием Беломорканала решил начать новую жизнь, но не тут-то было. Его и не думали подпускать к новой жизни. Ему не было места на свободе. Песня кончается словами:

Я не знаю, что там было за искусство, но песня предельно правдива. В паспортах людей, освобожденных с Беломорканала, была пометка: «Паспорт выдан на основании справки об освобождении и статьи 35». С этим паспортом можно было прописаться и получить работу… только в лагерях.

Когда-то, лишая чести, ломали шпагу над головой, но даже это символическое действие не могло лишить чести того, кто ее имел.

Другое дело — запись в паспорте. Да-да, гражданин СССР, ну, конечно же, Конституция, права… Но, кроме того, есть еще положение о паспортах и статьи 35, 38, 39. А это не просто символика, а конкретика, как клеймо на лбу или как вырванные ноздри. Попробуй-ка, дружок, с суконным рылом да в калашный ряд.

Так вот, эта-то память и оживила все, что было почти в самом начале пути, И в этом случае есть что-то мистическое, как видно Бог не хотел смерти грешника, и смерть только рядом ходила, ходила, бряцала косой или серпом, клацала зубами, но не видела меня а Парки пряли бесконечную пряжу. Одна делала основу, другая вытягивала и сплетала нити, а третья обрезала нить, и тогда чей-то путь обрывался. Но однажды нечто отвлекло эту третью сестру. И она промахнулась, исступленно клацнув ножницами в воздухе. Продолжились нити не одного и не двух, а многих людей.

Они сидели один против другого за столом в квартире и, тихо беседуя, потягивали из стоявшего прямо на столе бочонка свежее, щиплющее язык пиво. Они не виделись сорок лет. Тогда, когда они встречались и даже прожили вместе отрезок своих жизней, им было только по семнадцать. А сейчас за шестьдесят. Один говорил, а второй слушал его, всматриваясь во что-то в соседней неосвещенной комнате. А когда разглядел, внезапно спросил:

— Послушай, у тебя есть тулуп?

— Ну есть, а что? — несколько ошарашено ответил хозяин квартиры.

Не отрываясь от разглядываемого предмета, второй (а это был я) попросил:

— Принеси его сюда.

И Борис — так звали хозяина, — ничего еще не поняв, отправился за тулупом. А я зажег свет в соседней комнате и стал разглядывать старый канцелярский шкаф. Он был очень вместителен и массивен; черный лак, которым его когда-то покрыли, частично облупился.

Вошел Борис с тулупом и настороженно заглянул мне в глаза.

— Нет, — усмехнулся я, — ты не думай, я еще не спятил.

— А, шкаф, — Борис махнул рукой. — Он пустой, я б его давно выкинул, да Софья не велит.

— Давай-ка положим его.

Борис нахмурил неправдоподобно густые, нависшие над глазами брови:

— Зачем? — И тут же согласился: — Давай.

Когда мы развернули и положили шкаф дверцами вверх, я аккуратно накрыл его тулупом и лег, кивнув Борису:

— Ложись рядом.

Борис, ничего не понимая, все же опустился на мягкую овчину. Так мы пролежали минут пять. Только потом он глухо сказал:

— Вспомнил, там был еще замочек малюсенький, навесной.

Он сразу заволновался и, хотя с тех пор сильно погрузнел, изменился, как и я, но в этот момент стал похож на прежнего Бориса — Директора, которого я знал сорок пять лет назад.

Директором его прозвали за густые дедовские брови, делающие его лицо особо важным и серьезным. Впрочем, несмотря на небольшой рост, Борис имел действительно весьма представительную осанку и повадку. А брови вступали в резкий контраст с розовым лицом и озорным блеском серых мальчишеских глаз.

Мы шли с ним этапом в знаменитый детский исправлаг, расположенный в древнем монастыре. В «столыпке» было невероятно жарко и тесно: представьте себе обыкновенное пассажирское купе, где все говорили, шумели, заглядывая в коридор через зарешеченные двери.