Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

— Я засек вас с первого шага и мог завести вас туда, откуда еще никто не возвращался, но вы оба мне нравитесь. Ты, — он ткнул меня пальцем, — здесь за дверями топор, он острый как бритва. Там же и мешок сухарей, берите все, но помните: вы меня нигде и никогда не видели. А идти вам вот так, — и он ребром ладони указал на юго-запад. — Выйдите на железку — жмите вдоль нее, но обходите станции.

— Давай с нами, Костя, — неуверенно сказал Борис.

— Идите, а я сам по себе.

И мы пошли.

Двигаться по глубокому, порой выше колена, снегу было невероятно тяжело. Но нас гнал страх и холод.

Спали мы только на вторую ночь, спали в большом стоге сена, обнесенном изгородью, вероятно, от лосей. Ночью я проснулся, почувствовав что-то страшное, находящееся совсем рядом, а потом услышал жуткий вой. Я поднял голову и увидел призрачное свечение волчьих глаз. Звери были рядом с изгородью.

— Борис, волки, — стал я будить товарища.

Но до него не дошел смысл моих слов. Послав волков очень далеко, Борис продолжал спать. Вытащив спички, я решил: если волки полезут через изгородь, подожгу стог и буду отбиваться топором. Утром, разглядывая многочисленные волчьи следы у изгороди, понял: ничто бы нас не спасло, волки добрались бы до нас и испробовали бы молодой человечинки. Что-то их остановило…

От ходьбы по снегу в паху вспухли бугры, а ноги в болезненной истоме подводило к подбородку. Хотелось свернуться калачиком, как свертывается кот на печи, и спать.

Потом оказались возле озера. Уже были на другом берегу, как вдруг из-за кустов вышли солдаты. Бежать некуда, дальше — ледяная долина. На нас надели наручники и повели в расположение.

Солдаты, как и зеки, жили в юрте, только в этой не сто пятьдесят человек, а всего двадцать. Вместо двухэтажных нар кровати. Посередине лежал шкаф, похожий на тот, что теперь в квартире Бориса, только закрытый на маленький замочек. Установить, кто мы, не стоило никаких трудов. Нас следовало вернуть в монастырь, туда, где актив и воспитка.

Дежурный солдат кинул на шкаф тулуп:

— Спите. Завтра за вами приедут хозяева

Мы намотали по лесу почти двести километров, и я сразу заснул, но скоро очнулся, Борис тоже не спал.

— Слушай, Борис, — пощупал я замочек шкафа, — давай откроем, посмотрим, что там, все равно все дрыхнут

— Что там, что там, — пробурчал Борис. — Бумаги какие-нибудь, что еще может быть.

Утром нас разбудили, открыли шкаф, но там были не бумаги. Там были заряженные автоматы. Солдаты разобрали оружие — и на службу.

Тогда я не понял всего происшедшего. Был молод, не склонен рассуждать, да и ожидание возврата в монастырь заслоняло все. Но спустя время, когда все это вспомнил, с ужасом осознал: если бы мы открыли шкаф, Парка, богиня судьбы, перерезала бы сплетенную связку нитей.

Доведенные до отчаяния, загнанные в угол звереныши, мы, взяв в руки автоматы, устроили бы бойню, не упустили бы случая торжествовать, а потом бы ушли — уже вооруженными и сильными.

Но куда бы мы могли уйти?

Из ночи в ночь, из мрака в мрак?

Впрочем, и позже, уже когда я из малой зоны перешел в огромную, где жили бесконвойные холопы, я оставался таким же отверженным изгоем как в детстве, так и в юности, ибо в лагерях — мы, т. е. я и такие, как я, стояли резко и крайне справа. Стояли, не сходя со своих границ, этим отличаясь от болота общей массы, не говоря уже о левых, тех, кто в погонах и иже с ними, в большой зоне, о которой пели — «Широка страна моя родная». Масса была слишком огромна. Ею правили вожди и вольноотпущенники, поэтому нам оставались только волчьи тропы. Так как дороги, шоссе, тракты были увешаны флажками — шла беспрестанная охота на волков… Так однажды я забыл об этом и хотел уйти в море. Как-то все изменить…

Море я знал только по многочисленным книгам и изображениям, но даже девятый вал, если рассматривать его, сидя в комфорте городской квартиры или, скажем, в галерее, кажется довольно миролюбивым и ручным. Но это совсем не потому, что не хватило таланта у художника, а потому, что художник просто не может изобразить все: глубину, необъятность пространства, а еще звуки, ни с чем не сравнимый и все охватывающий рев урагана. И еще пространство. Человек просто не может воспринять бесконечность.

Море ассоциировалось у меня с широкими плечами, бородой, глухим свитером, высокими сапогами, зюйдвесткой и обязательно трубкой. А еще с особым запахом. А корабельные каюты были похожи в моем воображении или на кельи схимомонахов или на апартаменты королей. Кроме того, воображение представляло мне портовые таверны, сидящих в них китобоев, пьющих пиво и закусывающих галетами. Галеты тогда представлялись мне каким-то толстым печеньем, но правдоподобным оказался один запах. Здесь действительно пахло дегтем, рыбой и цветущей водой, как в старых пожарных бочках.