Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Что-то в нем дрогнуло, память подсказала ему, что он где-то когда-то меня видел… Но когда? Он остановился и, вытащив из галифе затасканную пачку «Памира», спросил у меня закурить. Прикурив, вопросительно взглянул…

— Вы… Мне кажется, мы знакомы?

— Вот как? — усмехнулся я, не спуская с него глаз.

Он смешался:

— Вы здесь отдыхаете?

— Собираю материалы, — так же насмешливо ответил я

— О цветах, вероятно? — В этот момент он, кажется, узнал меня потому что, дернувшись, побежал назад.

Через полчаса их шло уже пятеро. Их лица, их одежда говорили, что это коллеги. Сипя и задыхаясь, они поднимались ко мне Я снимал их кинокамерой.

— А почему вы нас фотографируете? — спросил пузатый ширококостный старик с абсолютно лысой головой.

— А вы что, засекречены, что вас нельзя фотографировать? — засмеялся я.

— Немедленно засветите пленку!

— Это почему же? — спросил я.

— Да что с ним говорить, — шагнул ко мне один из них.

Но я поднял тяжелую дубину:

— Не советую. Вон там стоит Смиряков, он меня знает. Если мне придется хоть раз ударить, я уже не смогу остановиться и переломаю вам все кости. И вообще, молчать! — я уже чувствовал, что меня начинает охватывать ярость. Но я сдержался. Они ушли, ежеминутно оглядываясь по сторонам, а я уехал.

А мне говорят: совесть? Что-то я не помню, чтобы кто-нибудь из них повесился, застрелился или отдался бы в руки правосудия. Они выращивают цветочки недалеко от теплого южного моря и ловят рыбку, этакие божьи одуванчики.

Но один случай мне все же известен. Это был не генерал, не полковник и даже не младший лейтенант. Это был специалист в чине старшины, а если попросту — палач-исполнитель.

Я тогда поехал с Еленкой и Ванюшкой к ее родне в деревню под Костромой и, надо сказать, что, хотя я и городской, но, черт побери, как приятно спать на сеновале, слушая таинственное потрескивание, вдыхая медвяный запах сена.

Я ходил с мужиками на сенокос и, хотя с непривычки сильно уставал, но каждый раз с удовольствием вставал, чтобы идти снова. Было в косьбе что-то особое, разудалое и широкое. Довольно быстро я научился отбивать и точить косы, потом метал зароды длинными деревянными вилами и вволю пил парное молоко, соревнуясь с Ваняткой.

И вот однажды мы пошли с Ваняткой в лес, и увидели там странную троицу.

На сваленном стволе сидел огромный кряжистый старик. У него была могучая, совершенно белая борода, чуть тронутые сединой светло-русые волосы на голове. Он напоминал Илью-Муромца или постаревшего Васю Буслаева, и глаза у него голубели и светились…

Сзади стоял под стать ему здоровенный парень, лет двадцати-двадцати двух, а рядом, на том же стволе, сидела пожилая женщина. Но если эти двое сразу повернули к нам головы и как-то смущенно поздоровались, то старик даже не шелохнулся и, взглянув ему в лицо, я понял, что это — сумасшедший.

Вдруг он резко поджал под себя ноги и замахал руками.

— Не надо, не надо, это не я… Мне приказал Полыгалов.

Потом он рывком вскочил и начал отшвыривать ногами сучья, камни и траву: «Вы все контра, вас всех надо к ногтю!..» — Потом застыл и, смотря в землю, завыл, как волк.

Парень, стоящий сзади, положил ему на плечи руки и, резко встряхнув, повернул к себе, а женщина влила ему в рот что-то из бутылки, которую она тут же достала из кармана фартука. Потом они взяли его под руки и повели назад в деревню.

Вечером я спросил насчет этого деда у бабки Анфисы.

— Это Яшка Красный, — сказала она. — Он даже где-то нам родней приходится. Ты вон у Антона спроси, он хоть и молодше Якова, но все о нем знает.

— А что говорить-то о нем, с ним все ясно, — ответил Антон. Он приходился моей Елене каким-то двоюродным дядей и, кроме того, был ее крестным.

Елена поставила на стол бутылку водки.

— Ты расскажи, крестный, видишь, человек интересуется. Я-то ведь тоже его ранее не видела, только слыхивала, вроде он где-то в городе служил в больших начальниках…

Антон усмехнулся:

— Исполнителем он был, вот и все.

— Что еще за исполнитель? — спросил я.

— Палачом он служил в городе, — коротко ответил Антон. Потом, выпив стопку, он вдруг разговорился.

— Этот Яшка еще в гражданскую убежал из дому, ему всего четырнадцать было тогда, но здоровый как бугай, у них порода такая… Вернулся через два года с орденом Красного Знамени и не снимал его никогда. Ефимия сказывала, что, когда в постель ложился, и тогда его не снимал. А в деревне поговаривали, что он дядьку своего, Михея, и брата двоюродного, Ваську, в бою порубал. Правда, на войну ушел неграмотным, а с войны пришел — и читать, и писать мог. Тогда у себя дома целый погром устроил, иконы все повыкинул, кругом патреты вождей навесил, и этот, блакат («плакат», — поправил я)…