Николай Гарин - Оула

Потом совершенно случайно нашли еще несколько небольших тайничков. Хотя было очевидно, что главную добычу унесли те, кто напал на этих несчастных.

Тогда, если откровенно, Оула больше радовало, когда они находили что-нибудь из еды или еще крепкой одежды. Крупы, соль, сухари были куда ценнее золота.

Когда искать было уже негде, попытались мыть сами. Максимка не зря проработал несколько сезонов с геологами…

Оула будто вновь услышал скрежет тяжелых лопат, которые не столько рыли речную гальку, сколько таскали за собой нечаянных старателей. Он поднялся и сел на краешек кресла.

А потом была еще одна зима. Затем ранняя весна. Сплав по реке аж до самого Березова.

На плот пришлось разобрать одну из изб. Бревна вязали из черемуховых веток да кедровых кореньев. Плот собирали тщательно. Бревнышко к бревнышку. По середине шалаш, камни для костровища.

Оула покрутил головой, вспоминая это крайне опасное и длительное путешествие по воде. Сколько раз плот сбрасывал их на перекатах и омутах!? Сколько раз Оула спасал своих друзей, которые, как оказалось, совсем не умели плавать. Странно вел себя Ефимка. Попадая за «борт», он и не сопротивлялся, считая что Ид Ерв (Дух воды) забирает его к себе, и перечить нельзя.

Маленькие поселочки проходили по ночам, однако собаки выдавали их своим лаем, и к берегу нередко спускался кто-нибудь из жителей. Но разглядев, кто плывет по реке, испуганно шарахался обратно.

Лишь к середине лета они наконец добрались-таки до Березова, где и арестовали их Максима вместе с золотом и его самодельными картами на кусках бересты.

В поселок Максимка ушел утром один, строго наказав Оула и Ефимке ждать и, если он не вернется, сразу же уходить обратно в лес или продолжать осторожно сплавляться дальше по Сосьве, которая вскоре соединится с большущей рекой Обью, а там и до Ефимкиной тундры рукой подать.

До конца лета прождали они тогда своего Максимку. Не могли представить как они будут без него. Тогда казалось это невозможным. Даже после того как Ефимке удалось узнать, что Максимку арестовали как шпиона и будут сурово судить, они продолжали ждать.

Потом их уже самих много раз задерживали, допрашивали, но отпускали. Власти без особой охоты это делали, брезгливо глядя на странную парочку — подростка-оборванца да немого-убогого без документов и справок. Видно немало бродило таких по дорогам отчизны…

Глядя в черное окно, Оула уже не пытался разогнать охватившие воспоминания: «Надо же, как голова устроена!? Хочется думать об одном, а в нее, вернее из нее, лезет совсем другое…»

И вдруг, будто устыдившись того, что он, наконец, дома в Лапландии, а вспоминается совсем другое, перед ним ярко, солнечно вспомнились картины прошедшего дня. Оула даже встал и прошелся до двери и обратно.

«Ничего не понимаю…, так все изменилось за пятьдесят лет!? Откуда эти великаны в скафандрах!?.. Почему стали так странно одеваться!? Куда делась старая крепкая и удобная одежда!? Почему столько шума!?.. Алкоголь!?.. Столько ненужного блеска и яркого цвета!?.. А люди!?..» — Оула перестал вышагивать и снова сел на краешек кресла.

«Когда они последний раз заглядывали в глаза живому оленю или собаке?.. Когда говорили с ними по душам!?.. — он опустил тяжелую голову на руки. — За мясом и цифрами уходит главное… Вон как те лица на фотографиях в кафе. Скоро и бывших оленеводов будут вывешивать как далекое прошлое?»

Оула с ожесточением потер правую часть лица.

«Или я что-то не понимаю?.. Может так и должно быть, может, все к этому и идет. И у нас на Ямале цифры станут важнее и пастбищ, и олешек, и… самих людей…. Вместо неутомимых собак — машины, а мясо только в колбасе!?..А как же тогда все остальное!? Ведь через цифры не поймешь и не услышишь тундру, старика Минисея, его духов!?.. Не поймешь, что правда жизни в доверчивых глазах авки, в которых виден сразу весь мир, все небо и земля, люди и звери!.. Не почувствуешь каната, который связывает с предками, не сможешь предсказать, что будет завтра с тобой, твоими детьми, народом! Тогда зачем все это!?.. Зачем бежать от того из чего ты сам, бежать от себя!?.. А машины…, машины пусть будут там, где нет жизни, например, — Оула посмотрел в темное окно, — например, в городах… У-у-ф, голова идет кругом… Надо поспать. Скорей бы все это кончилось.»

Оула лег в постель, повернулся на правый бок, подоткнул под себя одеяло, закрыл глаза и почти тотчас вздрогнул всем телом! Затем резко крутанулся на мягкой кровати, откинул одеяло и быстро встал. Подошел к двери, заглянул в туалетную комнату, внимательно посмотрел в черноту окна.