Николай Гарин - Оула

Несколько дней он ни на что не реагировал. Ночи просиживал у костра, а днем убредал куда-то с глаз приятелей и возвращался только поздним вечером. К еде не прикасался, перестал разговаривать. Ребята смутно понимали, что происходит с их Максимом, но знали одно, что он вот-вот примет какое-то важное решение. Так и произошло.

Однажды под самое утро, растолкав Оула с Ефимкой, он решительно велел собираться. Путь оказался в обратную сторону. Они возвращались по своей же дороге. Опять пришлось переваливать крутые увалы, вязнуть в топких, холодных болотах. Недели через полторы они снова вышли к маленькому, домов в пять поселочку. Еще тогда, первый раз всех поразила его странная тишина, хотя все признаки жизни присутствовали. Звонко проголосил петух, пахнуло жильем, но что-то было не так, не было обычных, человеческих звуков…

На разведку тогда отправился один Максимка. Он ходил долго. Вернулся угрюмым, рассеянным, замкнутым и быстро повел группу дальше. Они никогда не говорил о том поселке. Оула с Ефимкой не спрашивали, а сам Максимка не вспоминал. И вот они снова вернулись к этому маленькому поселению…

Оула поднялся из глубокого кресла. Поза была неудобной, и часть тела затекла, пустив колючие мурашки по ноге и пояснице. Сделав несколько шагов по гостиничному номеру, он лег на кровать. Вспоминать не хотелось, да и что ворошить давно прошедшее и далекое-далекое. Попытался представить виденные лица на фотографиях, но едва они возникали, как на их месте появлялись другие, очень страшные и неприятные…

Пять избушек, разбросанных по обе стороны мелководной, веселой речушки, были поставлены умело и казались крепкими и надежными. Развороченные берега, система деревянных лотков, ржавеющие лопаты, тачки напомнили Оула родные места, где люди пытали свое счастье на старательских приисках.

— В тот раз запах чувствовался уже с этого места, — стоя у крайней избы, Максим втягивал носом воздух, принюхивался. — Сейчас вроде не так…

— А чем пахнуть должно? — осторожно, словно предчувствуя беду, спросил Ефимка.

— Щас все сам увидишь, — дрогнувшим голосом ответил Максим.

В первой избе, куда они осторожно вошли, на топчане среди измятого тряпья, по которому стремительно метнулся и пропал где-то в углу коричневый зверек, ребята обнаружили два изъеденных трупа. Едва шевельнув тряпье, они пулей повыскакивали на свежий воздух.

— В других избах такое же, — проговорил Максим, не глядя на своих приятелей, — будем похоронить всех. Ты яму поищи или сам вырой, — обратился он к Ефимке, — а мы с Оула начнем их выносить.

В каждой избе, куда они с Максимкой заходили, было перевернуто все вверх дном. У людей были буквально развалены черепа. Почти всех убивали сонных в постелях, на полу, в сенях. Убивали безжалостно, жестоко, примитивно как в средние века. Искали, конечно, золото. Были вывернуты даже жердевые полы, разрушены каменные печки и чувалы.

От увиденного, от тошнотворного запаха, червей, оба то и дело выскакивали на свежий воздух отдышаться. Останки стаскивали на высокий берег, где Ефимка обнаружил подходящий шурф. К ночи поставили маломальский крест и улеглись голодными в одном из пустых сараев.

Зато следующий день принес много интересного.

Утром Максим, наконец-то, объяснил, для чего они вернулись на этот опустевший прииск. Он сказал, что могут помочь стране тем, что попытаются добыть золота. И работать будут, не жалея себя.

Оула тогда было немного смешно смотреть на предельно измотанного товарища, которого ноги едва таскали, который постоянно находился на грани истощения, впрочем, как и он сам.

Обходя избы в поисках еды, инструмента и чего-нибудь полезного, остроглазый Ефимка опять удивил своих старших товарищей.

— А зачем они кирпичи вперемешку с камнями ложили? Можно было бы всю печку из камня сделать, а чувал из глины и веток слепить, — мальчишка отвел глаза от развалин на месте бывшей печи и вопросительно посмотрел на Максима.

Тот прошел было дальше, но вдруг застыл на месте.

— Что ты сказал!?

И не дожидаясь ответа, бросился к самодельным, глиняным кирпичам.

К полудню горстка желто-зеленого песка выросла до внушительных размеров.

Оула с Ефимкой таскали кирпичи, а Максимка осторожно раскалывал их и крошил, чуть ли не перетирая в порошок, высвобождая крупинки благородного металла.

— Надо же, как умно придумали, — с блестящими от возбуждения глазами рассуждал Максим, — кирпичи не обожженные, а хорошо просушенные и укладывались, судя по копоти, подальше от топки, толково! Тут я вам доложу, уже на добрую пушку или даже на танк наберется, хотя кто его знает, сколько они стоят… На самолет бы собрать, тогда может и простили бы нас… — Максим глубоко вздохнул и с ожесточением принялся крошить кирпичи дальше.