Николай Гарин - Оула

Давно собирались они с Ефимкой заказать новые арканы старому Еремею Худи, слепому от рождения, но первому мастеру Приуральской тундры. Добираться до мастера пришлось долго, Оула утомился и сильно промерз.

Попив с дороги чаю, мужчины откинулись на шкуры и стали делиться новостями. Еремей при этом нещадно дымил чем-то зловонным и настолько крепким, что у гостя стало драть горло и заслезились глаза. Занятый своими мыслями Оула тогда не особенно-то разглядывал обитателей чума. Сидя еще за столиком, он не обращал внимания как кто-то подсаживался, шумно прихлебывая пил горячий чай, протягивал руки за мясом, сухарями, морожеными ягодами. На другой стороне чума кто-то громко швыркал сопливым носом, кто-то стремительно мелькал перед столом, кто-то доставал из котла новые ароматные куски мяса и подкладывал на деревянную тарелку.

Протерев очередной раз глаза от слез, выдавленных едким дымом, Оула, наконец, оглядел низкий, небогатый чум Худи. Старые, прогнутые шесты, латанный перелатанный нюк, черный колпак котла, столь же черный, но изрядно мятый носатый чайник литров на пять, затертые, бесцветные ведра, охапка дров у очага… На другой половине привычная возня детей с собаками. У столика, который вернулся на свое обычное место на «кухне» за очагом, жена Еремея, сидя на корточках, протирала и осторожно укладывала в ящик стола чайную посуду. Откинув полог и впустив облако холода, в чум стремительно вошла тоненькая девушка с охапкой дров, вошла и прежде чем обрушить их у очага, повернулась к Оула.

Они смотрели друг на друга мгновение, всего лишь мгновение, которое потом будут долго-долго вспоминать, делиться впечатлениями, рассказывать друг другу, что почувствовали тогда, что увидели и пережили. Потом Оула расскажет ей, что в то первое мгновение в него будто неожиданно выстрелили, и он даже «видел» сноп искр. И оба наперебой будут утверждать, что почувствовали нереальность происходящего, раз они «увидели» как переплелись, как запутались друг в друге их взгляды, как они завязались в огромный, прочный узел. За какое-то мгновение Оула успел побывать и зрелым мужчиной, и маленьким мальчиком. Он здорово испугался ее распахнутых глазищ. Ему казалось, что перед ним не робкая хрупкая девочка, а зрелая, умудренная долгой жизнью женщина. Оула рассказал ей, как горел огнем и проваливался под лед и снова в огонь…! Все это будет потом. Потом и Капа признается, что тогда в отцовском чуме она вдруг явственно увидела в нем, в неожиданном госте… своих будущих детей. Что именно такими она их и представляла, как он крепких и сильных с печальным, но твердым и прямым взглядом. Именно тогда он и стал для нее живым воплощением «Вы-я-тэта», хозяином тундры. Своим мужественным видом и отметинами судьбы он сильно поразил ее и увез маленькое, трепетное сердечко Капы с собой.

Тогда Оула забыл и про свое лицо, и возраст, и вообще обо всем на свете. Чуть позже, после того мгновения его немного смутило, что девушка смотрела не столько на него, сколько… в него. Казалось, ее округлившиеся, полудетские, полувзрослые глаза с интересом разглядывали его… душу, видели в нем нечто большее, чем он представлял собой… Маленький, яркий рот был подвижным, губы то слегка растягивались, то вдруг сбегались в пучок, образуя пухлый бутончик какого-то незнакомого цветка. Оула не мог, он был попросту не в силах оторвать взгляда от девушки. В тоже время ему было и приятно, и страшно, что она вовсю хозяйничала в нем, заглядывая во все уголки, выведывая что на душе.

Уходя, Оула действительно унес ее с собой. Унес, будто маленького пушистого зверька за пазухой, который удобно устроился на груди, свернулся в клубочек и затих, грея его и время от времени приятно пошевеливаясь.

Ефимка с Сэрне сразу догадались, что их друг вернулся из долгой поездки «не один». Поняли и с радостью стали готовить второй чум. Сэрне с бабкой занимались шкурами для нюков, а Ефимка с дедом Сямди шестами да нартами, мысленно разбивая стадо на две равные половины.

Все это время Оула ходил слепым и глухим. Он ничего не замечал. Прислушивался лишь к маленькому пушистому зверьку, что отлеживался у него на груди, который постоянно грел его, заставляя сердце замирать.

Оула уже знал зачем столько раз выживал и продолжает жить. Он чувствовал, что наступает его время долгожданное и волшебное. Он не строил планов и не придавался мечтам. Он пребывал в нереальном, волнующем и сладостном состоянии.

Через год Капа сама переехала в его маленький, новый чум. Она приехала на упряжке в два оленя со всем своим приданным. Оула помнит эти минуты. Помнит, как онемел тогда и не мог говорить. Смотрел и смотрел на девочку, девушку, женщину, что стояла перед ним и светилась, как первое солнышко после долгой зимней ночи. Он смотрел и боялся сделать шаг, открыть рот. Это были волшебные минуты. Он смотрел на нее, и дух захватывало. Казалось, сама «Мис-не» — лесная фея, красивая и кроткая, нежная и хрупкая вошла в его дом. Всю жизнь до последнего мгновения Оула пронес в себе этот невиданный по красоте, мягко светящийся образ. И каждый раз, встречая очередным утром первые солнечные лучи, он будет вглядываться в яркий огненный диск, выискивая в нем знакомые черты, заливаться слезами от яркого света, но смотреть и смотреть, пока на самом деле не покажутся черточки ее лица. Тогда он тихо скажет всего два слова: «Здравствуй, родная!..» И все. И день будет легкий и светлый…