Николай Гарин - Оула

— Тебе плохо, Олег Нилыч!? — прозвучал из темноты тревожный голос. — А, Нилыч, я спрашиваю, тебе нездоровится!?

— Все хорошо Нюди…, просто не спится…, все хорошо, — после долгой паузы, медленно приходя в себя, ответил Оула.

— Мош, какую таблетку или хоть моих кореньев, а?.. — не унимался сосед.

— Спи, Нюди, спи, — Оула встал, поправил постель и основательно лег.

— Недолго уже осталось…, — сочувственно проговорил сосед, — потерпи, скоро домой…, эх-ей-ей! — скрипя кроватью, Нюди повернулся к стенке.

Лежа с открытыми глазами, Оула вглядывался в темную бездну потолка. Теперь он сам выискивал, вытаскивая из вороха воспоминаний наиболее сладкие и радостные моменты их совместной с Капой жизни. Бегал по событиям далекого прошлого, сменяя одну картину за другой. И все было живо и ярко, будто совсем-совсем недавно. Пока не кольнуло в сердце и сладко, и больно: «…Хм, ни за что не догадаешься, что я сейчас тебе скажу…» — сияющая Капа то садилась рядом с ним за столик, то соскакивала и подливала горячий чай в кружку, доставала из котла куски черного, дымящегося мяса, то подбрасывала в печку хворост. Она настолько светилась, что Оула невольно перестал жевать и зачарованно смотрел на свою маленькую жену. Действительно, с ней происходило что-то необычное, странное и удивительное: «Ну, попытайся отгадать, попытайся, ну!..»

И он сразу догадался. Внутри мягко перевернулось и перекрыло дыхание… «Маленькая моя, — Оула не узнал своего голоса, — не может быть!..»

«Да, да, да!» — она вдруг бойко, по-девчоночьи крутанулась и выскочила из чума. Оула сорвался и выбежал следом. Капа, раскинув руки в стороны, кружилась вокруг нарт, кучи дров, присаживалась возле собак и, теребя их за уши, что-то громко выкрикивала, но Оула из-за их радостного лая не разбирал. Он и сам был готов вот так же бегать и орать от счастья. У него будет наследник.

И тогда он вспомнил…, да именно в тот один из самых счастливых моментов в его жизни он вспомнил и на миг представил свою маленькую «белочку» в… муках.

Капа сразу заметила, как он переменился в лице.

— Что с тобой!?.. — она подскочила к Оула и, пытаясь заглянуть в глаза, схватила за малицу и начала трясти. — Ты не рад!?.. Скажи, не рад, да!?.. Но ты же сам хотел, сам, ты же говорил!..

— Подожди, маленькая, я не об этом… — Оула отводил глаза, не зная, что сказать, как ей объяснить, что именно его так перевернуло.

— Ну, говори же, говори!.. — не унималась Капа. — Что случилось? — она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

— Подожди, сейчас, сейчас… — увидев, как набухли от слез ее глаза, Оула, наконец, решился. — Пошли в чум. — Ему хотелось прикрыться полумраком жилища.

— Ну, рассказывай! — нетерпеливо выкрикнула Капа, едва они вошли, и разревелась. — Я думала ты обрадуешься, а ты…

— Что ты, что ты маленькая, ты даже представить себе не можешь, как я рад! Я без ума, я буквально на небе от счастья! — Он легко подхватил невесомую Капу на руки и закачал из стороны в сторону, как это делают с детьми.

— А-а п-почему у тебя было такое ис-спуганное лицо!?.. Ты же ничего не б-боишься! — всхлипывая, произнесла Капа.

Оула осторожно поставил ее на ноги, вытер со щек слезы и, прижав к себе, тихо начал:

— В прошлом году в марте у трех озер я проверял капканы. Едва рассвело. Было тихо и морозно.

Оула мягко отстранил от себя жену и устало опустился на шкуры. Присела и Капа, не сводя с него напряженных глаз.

— Ну и… в третьем капкане металась лисичка, она была живой…, — сдвинув брови и не глядя на Капу, Оула говорил тихо, задумчиво, — только настроился ее освежевать, как услышал на другой стороне озера крик. Это было неожиданно. Я сразу узнал голос Сэрне. Ну, конечно испугался и, забыв про капканы и лисицу, побежал на голос.

Оула ниже опустил голову и надолго замолчал. Капа не торопила. Словно понимая, как тяжело ему говорить, терпеливо ждала.

Когда Оула услышал крик, он растерялся. Уходя из чума затемно, он обратил внимание, как Сэрне, стоя на коленях, раздувает огонь в остывшей за ночь железной печке. И вот теперь ее голос. Правда, прошло немало времени, поскольку ему пришлось сделать большой крюк, обходя все три озера, прежде чем оказаться здесь.

Он бежал сколько было сил. Широкие, подбитые казусом лыжи плохо слушались на плотном насте. Перейдя озеро, стал подниматься на берег. И вот когда осталось преодолеть последние несколько метро, в совсем рядом услышал вымученный стон Сэрне и ровный, спокойный голос бабки Евдокии: «Сейчас, Сэрнушка, сейчас, милая…»