Николай Гарин - Оула

— Слышишь, нет, Олег Нилыч!? — немного возбужденный Бабкин коснулся плеча Оула. — Я говорю, тут тебя спрашивают, почему не испугался их большого шутника Юхана?

— Лучше пусть ответят, почему они не любят то, чем занимаются, почему не любят оленей, почему пасут они, а не местные жители, почему!?

— Ну, ты хватил, Нилыч, разве о таком спрашивают хозяев, — негромко вступился в разговор Баранов, — это же политес, — добавил он с ухмылкой.

…— Есть такой анекдот у нас, может и вы знаете… Так вот, — между тем весело реагировал на какой-то очередной вопрос об еде Бабкин. Он вовсю светился, хитро щурясь, — господин Рантола, переведи, пожалуйста. Так вот, приезжают умные европейцы, не будем говорить откуда, в Африку, смотрят, негр лежит под пальмой, на которой видимо-невидимо бананов, они ему и говорят ты, мол, что лежишь, бедолага, лучше бы собрал эти фрукты-овощи. А негр им — ну и что дальше. А они — собери и продай на рынке. А тот опять — ну и?.. А те — получишь много-много денег и купишь себе все что захочешь. Вот, например, что бы ты хотел иметь в изобилии? А негр им — бананы. Ну, вот и купишь, говорят они ему, много-премного бананов. А тот посмотрел вяло вверх на пальму и говорит — так я их и так имею…

Финны явно не поняли смысл и смотрели невозмутимо на рассказчика, и как будто чего-то ждали еще. Бабкин немного смутился и стал пояснять.

— Для нас самая вкусная еда — это свежее, парное мясо. Любим и вареное или жареное, ради этого мы и пасем оленей. А уже потом коммерция и тому подобное.

После сытной еды Оула постепенно расслабился. Совсем не хотелось участвовать в разговоре, тем более отвечать на подобные вопросы. Расхотелось думать. Его все больше и больше заполняла какая-то гулкая пустота. Эта пустота принесла с собой равнодушие и, увы, разочарование. Он смотрел на молодых и, в общем-то, симпатичных финских парней, своих ямальских земляков и все больше и больше удалялся от них. Его даже стало слегка удивлять, зачем и почему он здесь.

Прощались совсем по другому. Каждый с каждым. Долго трясли руки, хлопали по плечам, говорили одновременно на разных языках, будто понимая друг друга.

Верзила Юхан, приняв равнодушие Оула за глубокую обиду, которую он нанес при встрече, вновь и вновь извинялся за свой поступок. Пока, наконец, не снял с пояса тот злополучный нож с силуэтом птичьей головы на конце ручки и протянул его странному старику. Оула начал было вяло отказываться, но под натиском окружающих принял подарок. Пришлось достать из сумки последнюю «Столичную» и под бурный восторг финнов и земляков в ответ вручить недавнему обидчику.

На том и расстались.

Уже затемно вернулись в гостиницу. Поездка оказалась утомительной. Все устали и, быстро отужинав, отправились по своим номерам отдыхать. Тем более, что назавтра была запланирована еще одна поездка в другое хозяйство.

Оула поднялся из-за столика со всеми вместе, но вдруг неожиданно для себя и земляков направился к стойке бара. Сел на высокий, круглый стульчик и заказал большой бокал пива. Это решение не было продиктовано сознанием, он даже сам немного удивился, что оказался за стойкой, а напротив него возникла изящная, стеклянная емкость с янтарной жидкостью и белоснежной шапкой сверху. Оула потянулся к бокалу и провел пальцем по его матовой стенке, собирая холодные капли. Пить не хотелось. Тем более после сладкого кекса и крепкого кофе. Поймав удивленный взгляд бармена, он поднялся и пересел за дальний, угловой столик. Отсюда был хороший обзор. Кроме него за столиком у камина сидела пожилая парочка.

Оула удобно устроился, оглядел зал и пригубил пиво. Хмельной дух напитка ударил в нос, а полость рта приятно остудило и защипало. Он сделал большой глоток и стал ждать. Сегодня его что-то остановило, заставило остаться да еще взять пиво, к которому он, в общем-то, был равнодушен. Оула действительно чувствовал, что вот сейчас должно что-то случиться или он должен с кем-то встретится. Слегка волнуясь, он незаметно допил бокал. Сходил за вторым. Парочка, отяжелев, нехотя покинула зальчик. Бармен куда-то девался. Оула огляделся. Никого. Однако, было полное убеждение, что он не один и далеко не один.

Оула опять покрутил головой. Никого! Он был совершенно один. «Странно!» — уставился в черные стекла окон. «Нет, ну что за глупости…» — снова стал осматриваться. И только теперь обратил внимание, что интерьер маленького ресторанчика был выполнен в виде сочетания современного оборудования с деликатным, ненавязчивым включением деревянных деталей, отдававших стариной. По своей текстуре древесина была крученой, синей, явно древнего происхождения. Такими плахами была облицована стойка бара, камин. Некоторые сидения по другую сторону зальчика были выполнены из чурок с отполированными торцевыми поверхностями. Некие симпатичные, старинные предметы были подвешены на кованых цепях. Над камином и у входа висели медные тазы, ковши с длинными ручками…. Подняв глаза выше, Оула невольно вздрогнул! Сверху, почти от самого потолка на него смотрели бородатые лица, старинные, черно-белые фотографии мужчин. Не мигая, они смотрели на него с легкой застывшей усмешкой. Оула поднялся и, задрав голову, держа бокал с пивом, стал медленно обходить зал, внимательно всматриваясь в каждое лицо. Портреты были большими. На них, кто в широкополых шляпах, кто в шапках, у кого трубка во рту, у кого в руке, и все они действительно смотрели сверху вниз чуть снисходительно. В их глазах была печаль, жалость и мудрость. Но самое удивительное — они были знакомы Оула. Он напрягал память, вглядывался в черты лица и все больше и больше убеждался, что когда-то их встречал, знал, даже помнил их голоса. Дальше шли фотографии, на которых был запечатлен труд старателей, моющих золото. И опять что-то знакомое виделось Оула. Фотоаппарат безжалостно остановил мгновения сцен тяжелейшего труда искателей удачи. Здесь люди смотрели на Оула с удивлением и все той же печалью.