Николай Гарин - Оула

Парень тем временем продолжал выгибаться всем телом, бравируя разницей в росте, возрасте и своим положением хозяина, держа нож у щеки Оула. Он то и дело оборачивался назад к своим приятелям, выговаривая разные гадости в отношении приезжих и самого Оула.

Начал знакомо закипать гнев. Все еще мощная пружина ждала команды.

«Вот гаденыш, это же для него может плохо закончиться…» — рассуждал Оула.

Баранов, отойдя от шока, вдруг заговорил по-английски, быстро и тонкоголосо. Волнуясь и сбиваясь, он говорил, что эта грубая выходка по отношению к представителям другого государства нарушает международные нормы элементарного гостеприимства, что они будут вынуждены жаловаться властям…

Двое сопровождающих из лапландского радио и Лейф растерянно смотрели на происходящее. Они были огорошены не менее гостей. Ужасно жалели, что решились вести сибирских оленеводов в это хозяйство, считавшееся самым богатым и большим в Лапландии.

Оула медленно снял свои очки и, пытаясь не замечать своего отражения в очках противника, уперся взглядом в то место, где за зеркальными стеклами прятались глаза гиганта.

— Я сейчас тебе яйца отрежу, говнюк, и ты их съешь, — тихо, так что было слышно одному лишь «гаденышу», на чистом, финском языке проговорил Оула, не отводя взгляда.

— О…, так ты не русский!? — враз перестав улыбаться, воскликнул парень и убрал нож.

— Русский, русский, мудило…, брысь назад, поганка!.. Еще раз пасть откроешь, порву, а кодлу твою перестреляю к е…й матери!.. — Оула проговорил это таким убедительным тоном, что у парня отвалилась челюсть.

Громила окаменел, он был настолько ошарашен, что весь оставшийся хмель выскочил из него вон. Он смотрел на невысокого, седого мужичка с обожженным лицом и не мог взять в толк, откуда русский так хорошо говорит по-фински, да еще такие необычные и неприятные слова.

— На, держи! — рядом с Оула возник Бабкин со своей неизменной белозубой улыбкой. Он протягивал «говнюку» бутылку «Столичной». Губы парня дрогнули и растянулись в улыбке.

— Вот-ка, о… хо-р-ро-шо! — он взял бутылку, хлопнул Бабкина по плечу и, сорвав зубами пробку, запрокинул голову…

— Да, алкаш он и в Африке алкаш, — довольно громко проговорил Баранов.

— А еще Европа, — добавил кто-то весело, — ничем не лучше наших…, только здоровые… да одеты…!

— Ты что ему, Нилыч, сказал такое!? — продолжая лучезарно улыбаться, полюбопытствовал Андрей Николаевич. — По каковский!?

Оула не ответил. Он медленно пошел в сторону черного, скособоченного сарая. Ему хотелось потрогать рукой его стены, ощутить их шершавость, теплоту, поздороваться со стариком.

Сделав несколько глотков, парень протянул бутылку назад оживившейся толпе приятелей, а сам, раскинув руки в стороны, сделал шаг в направлении Оула, словно собирался его обнять…

— Стоять! — тихо и строго произнес тот, метнув при этом очень красноречивый взгляд. — Я что обещаю, обязательно делаю…

— Прости, — быстро ответил гигант и, постояв с полминуты в недоумении со смешно растопыренными руками, пошел к своим собутыльникам.

Оула водил рукой по старой, продутой ветрами, просушенной, изрезанной глубокими морщинами древесине и чувствовал тепло, накопленное годами, ощущал ладонью годы, многие годы, прожитые этим сараем, слышал его жалобный скрип в непогоду, детский плачь, покашливание стариков, тихий, счастливый смех женщин… Многое хранили эти многочисленные трещины…

Пока Оула «разговаривал» с далеким прошлым, подошло стадо светлошерстных оленей. Это были быки и прошлогодний молодняк. Стадо широко рассыпалось по просторному склону, то и дело раскалываясь на отдельные живые островки, которые безжалостно водворялись в общую массу «спецназовцами» на ревущих снегоходах. Привстав с сидений, как наездники в стременах, они кидались в погоню за оленями, что-то крича в закрепленные на плечах микрофоны и выслушивая в наушники то, что неслось в ответ. На огромных скоростях они буквально летали за непослушными оленями, догоняли их, поворачивали назад, поднимая при этом веер снежной пыли на виражах и, как казалось издалека, доставали дугообразными бамперами машин животных, часто сбивая тех с ног.

Наблюдая за этой «корридой», ямальцы отказывались верить в происходящее. Они смотрели со страхом и ничего не понимали. Создавалось впечатление, что идет какая-то жуткая игра или охота на диких животных.

По изрытому, перепаханному снегу, взревывая на все лады, метались черные, неутомимые и страшные машины, загоняя оленей в загон.