Евгений Ройзман - Невыдуманные рассказы

— Какие мысли? — спрашиваю?

Вова говорит:

— Хорошо, что в яме воды нет.

Еле выбрались. Собрались все. Судьи, контролеры, парни на квадриках. Двумя лебедками встали на колеса и поехали дальше. Все бы нормально, но сухари с изюмом, которые лежали на панели, попадали и смешались с грязью. И вот из-за этих сухарей я очень расстроился.

Уже рассвело. Вылетаем к какому-то кордону. Смотрим — костер, там оператор с камерой.

Вова говорит:

— Не к добру здесь киношники.

И вправду. Через реку — разрушенный мост, а над мостом — два бревна. И оператор уже налаживается снимать.

Вова спрашивает:

— И что, мы едем? Может, объезд поищем?

Смотрим — следы на бревнах. Вроде перед нами прошел Копылов. Бревна качаются, пружинят.

Я говорю:

— Вова, давай попробуем.

Вова говорит:

— Мы, конечно, можем попробовать, но ты должен понимать, что если мы сейчас сорвемся, то это не только конец гонки, это конец машины.

Аккуратно выставился. Закатился на бревна. У одного бревна подпорка есть, и оно точно никуда не тронется и не укатится, а второе «дышит».

Вова ушел вперед, показывал направление колес. И мы аккуратно, аккуратно по этим бревнам проехали.

Договорились по дороге, что в 12 часов будем выходить из гонки, где бы мы ни были. Потому что опоздание на финиш обнуляет все, что ты насобирал. К тому же мне нужно было вечером улетать в Москву. И потом, мы уже не спали больше суток, у нас отказала передняя лебедка, оборвались шланги блокировок, да мне еще какая-то ветка попала по глазу. Я уже не здорово видел, куда ехать.

Закрытие финиша в 4 часа. В 12 мы вышли из гонки и помчались искать финиш. Выскочили на грунтовку, стоят мужики-охотники. Спрашиваем:

— Мужики, есть какая-то дорога на Лосиный?

Они посмотрели на нас придирчиво:

— Можно пройти двенадцать километров по прямой, но там дорога плохая, вы не проедете. Там мужики еле-еле на уазиках пробираются.

Вот думаю, жертва рекламы…

Приехали на финиш. Я собрался — мне надо было улетать. А Вова дождался, позвонил мне. Выяснилось, что мы — вторые и нам подарили замечательный спортивный домкрат (свой мы утопили в болоте).

Это был первый этап чемпионата Евразии, второй этап будет 72-часовая гонка «Вепский лес» в сентябре. Но времени и возможности участвовать у нас уже не будет.

В конце 80-х годов у нас на Ленина, 11, в старом здании Станции вольных почт, открылась выставка неформальных художников. Все придумал Витя Махотин. Это был глоток свободы. Жители города очень любили выставку. Люди шли каждый день. А мы оттуда вообще не вылезали. Я еще тогда стихи писал. Там я впервые увидел картины Алексея Языкова «Азия» и «Пастухи».

Увидел и обомлел. За «Пастухов» была назначена цена тысяча рублей! В то время я вообще не знал, что в природе существуют такие деньги. (Как оказалось позднее, автор тоже не знал, и никакой разницы — тысяча или десять тысяч — для него не существовало.) Тем не менее я решил эту картину купить. Насобирал денег, пришел к Вите Махотину, а он, потупив глаза, скорбно мне сообщил, что картину уже купили. «Ты делаешь мне больно», — сказал я Вите. «Еще бы», — ответил он.

Языкова я искал семь лет. За эти годы я ни разу не встретил человека, который бы мне сказал: «Я знаком с Языковым и знаю, где он живет». Найти его помог опять же Витя.

Алексей занимал маленькую комнату в коммуналке на окраине города. Мы приехали к нему на ЖБИ с Витей и Костей Патрушевым. С нами была одна легкомысленная девица с большой грудью. Витю она очень вдохновляла.

В своей маленькой чистой комнатке Алексей показал нам сотни фотографий и эскизов, но добавил, что картин у него не больше пятнадцати. Мы спросили, почему так мало. И он честно ответил, что на одну большую картину у него уходит не меньше года. Я был несказанно рад узнать, что «Пастухи» не проданы, а находятся у него. Договорились, что завтра Алексей привезет нам с Костей все работы. Я боялся поверить своему счастью. Еле дождавшись, побежал на работу. Языков приехал к нам на Толмачева и привез восемь живописных работ, запросив за них двадцать тысяч долларов. Мы осторожно предложили ему пять, на что художник легко согласился. «Пастухов» я сразу же забрал себе, остальные работы мы с Костей разделили. Разделили удивительно, потому что до сих пор завидуем друг другу.

На эти деньги Алексей купил себе квартиру и сейчас там живет. Он написал еще двенадцать картинок. Однажды я спросил у него, почему он нигде не показывается и не любит выставляться. Он, улыбнувшись, рассказал мне грустную историю. В 1985 году он выставлялся в Доме художника. Возле его картины «Три имени» собралось много народу, и одна тетушка, известный в городе искусствовед, встав за спиной многочисленных зрителей, хорошо поставленным голосом громко изрекла: «Такое мог нарисовать только шизофреник!..»