Евгений Ройзман - Невыдуманные рассказы

Но уже разозлились и поехали быстро.

Было несколько сложных бродов через Чусовую. Были дожди, и вода поднялась. В одном броде утонула машина отца и сына Савлевых. Ровно на середине реки. Торчит только крыша. И они, такие челюскинцы, стоят на ней, переминаются с ноги на ногу. Мы, проплывая мимо них, спросили, что они там делают. Из вежливости.

Вообще в броде очень тревожное ощущение, когда вода идет через капот и машину несет течением. Вода, кстати, холодная.

На ночевку вставать не стали. По регламенту — двенадцать часов штрафа. Ездили всю ночь. Собирали КП.

На прошлых «Вогульских дебрях» мы собрали все точки. Нам оставалось до финиша сорок километров, а до закрытия гонки — полтора часа. И мы не нашли дорогу на финиш. То есть на карте она была, а в природе ее не было. Реально мы были лучшими, но нам об этом было некому рассказать, потому что, когда мы приехали на финиш, все уже разъехались…

В этот раз я за три часа до закрытия гонки начал проситься на финиш.

Вова говорит:

— Может, еще пособираем?

Я говорю:

— Вова, мы в прошлом году пособирали…

Приехали на финиш первыми. Все еще гоняют, выпучив глаза, а мы уже переоделись.

Все спрашивают:

— Что, все точки собрали?

— Все. Которые сумели найти.

Машина почти что целая* Выбили обе фары, капот погнули, двери замяли, особенно штурманскую, — Вова через окно вылезал. Вообще, машина на ходу, не сломалось практически ничего, даже тормоза на месте. По GPS мы проехали около 300 километров.

Я не стал дожидаться награждения, нас оно явно не касается, Андрюха Стихии увез меня домой.

Я не спал больше суток и сразу провалился. Утром звонит Вова:

— Ты стоишь?

— Стою.

— Сядь! Мы заняли третье место. Уступили только Лаптеву и Женьке Павелину. Но они постоянно тренируются, готовятся и выступают.

Я говорю:

— Нормально, Вова, а что нам дали?

— Нам дали замечательные мощные ксеноновые фары. И по медали.

Но самое главное — мы всех напугали. Потому что никто не ждал.

— Ну все, — говорю, — будем снова ездить.

А медаль дочке подарил.

Когда я был маленький, мы жили в коммуналке на Культуры, 19. У меня был сосед Славка, безобидный и лупоглазый. Мне было семь, а ему четыре.

Его во дворе обидел великовозрастный болван, мой ровесник. И вот он такой рыдает, с соплей под носом, а я возмутился:

— Покажи, кто тебя обидел!

И полез восстанавливать справедливость. Славкин обидчик, увидев нас вдвоем, все понял, шоркнул ботами и почти что успел ускользнуть в свой подъезд. Я настиг злодея, пнул его под зад и не сообразил, что уже нахожусь на вражеской территории. На истошный рев выскочил его старший брат, двенадцатилетний переросток Вовка. Ударил меня в грудь. Я бросился на него. Он, удерживая меня на вытянутых руках, стал орать:

— Ты кто такой?! Как твоя фамилия?!

Я говорю:

— Ройзман.

— Так ты же еврей!

И, поворачиваясь к брату:

— Хрена ли ты ревешь? Он же еврей. Пошли домой!

Тут мне вдруг стало обидно, и я заревел. В этот момент в подъезд ворвалась разъяренная Славкина мать, тетя Тамара, рыжая валькирия, готовая вцепиться в рожу кому угодно. Меня спрашивает:

— Ты чего ревешь?

Я говорю:

— Он меня евреем назвал!

Тетя Тамара как давай хохотать:

— Ты чего ревешь-то? Ты на него лучше посмотри, он-то вообще мордвин.

Успокоила.

Через несколько лет ее муж, дядя Олег, убил ее подругу и сгинул в лагере. Тетя Тамара спилась. А Славка ушел в лес и повесился.

Тренировался в «Экстриме», поднимал тяжелую штангу. Силы кончились. Думаю, попить надо. И пошел спуститься в бар, купить синюю бутылочку, там еще такая пимпочка с соской вытаскивается.

Иду, ноги подкашиваются. Спускаюсь в холл — ничего понять не могу. Тесно как-то, и полно голых девушек самых разных возрастов. Ну то есть кто в чем, а в основном вообще голые — безо всего. Удивился: чего это они все здесь голые делают?! И вдруг вижу, они тоже удивились, меня увидев. И тут я, к своему ужасу, понял, что холл-то — на первом этаже, а я зашел в женскую раздевалку!

Перепугался, вылетел оттуда и понял, что со страху-то даже ничего не разглядел толком!

Неделю ходил под впечатлением. Думаю, не буду никому рассказывать. Рассказал только Дюше. В зал боялся идти. Пошел все-таки. От девушек глаза прячу. Закончил, собрался уходить. Столкнулся с Дюшей. И вот он радостный кричит: «Куда собрался? Опять в женскую раздевалку?!»

Мне кажется, ему было завидно.