Павел Верещагин - Год крысы

Более того. Заговорит, скажем, Ксюша с парнем… И тот даже покажется ей интересным… И все вроде бы идет нормально, и Ксюше начинает казаться, что они с этим парнем могли бы подружиться, — вместе ходить в кино, или на каток, или в школу латиноамериканских танцев… Но потом… потом почему-то всегда одно и то же… Парень вдруг становится каким-то напряженным и неестественным, вместо живых веселых слов начинает изрекать плоские шутки, делается навязчив, скучен и на глазах теряет свою привлекательность. Или, наоборот, вдруг становится как-то подозрительно разговорчив и боек, галантен и мастеровит, и Ксюшу постепенно охватывает чувство, что перед ней — ушлый колонизатор, который хочет поскорее заговорить ей зубы, произвести впечатление, и, улучив момент, ловко обменять свои копеечные бусы и бутылку огненной воды на что-то ей дорогое и близкое, на мешочек с золотым песком или связку бесценных собольих шкурок.

Поначалу это Ксюшу раздражало. Потом сердило. Потом она пробовала не обращать на это внимания и оставаться сама собой. Но в конце концов мужское поведение стало ее решительным образом забавлять. Она поняла, что все мужчины — абсолютно одинаковы и представляют собой крайне примитивные создания. И как только Ксюша это поняла, жить ей стало намного проще и интереснее.

Она провела несколько дней перед зеркалом, прилежно изучая свое лицо, и обнаружила, что лицо это очень выразительно и без труда может принимать самые разнообразные выражения. Например, удивленно-заинтересованное. Как будто она взглянула на человека и, совершенно неожиданно для себя увидела, какой он замечательный и ни на кого не похожий. Или радостное и искрящееся. Будто Ксюша испытывает невольную радость от чьего-то общества. Или задумчивое и грустное. Или загадочное и игривое. Или рассеянное. Или — холодно-презрительное. И даже презрительно-гневное. Как будто она поверила человеку, начала на него надеяться, он показался ей благородным и великодушным, а он на деле оказался таким же банальным пошляком, как все прочие мужчины.

Лицедейство оказалось делом веселым и нехитрым. Может быть, Ксюше стоит стать актрисой?

Выйдет, скажем, Ксюша вечером во двор, такая вся красивая и задумчивая, и вдруг, как будто совершенно неожиданно, обратит внимание на какого-нибудь Вовика из подмосковного города Химки, который пару дней назад приехал в наш дом погостить к своей двоюродной тетке… И вот она уже разглядела, что этот Вовик — совершенно реальный пацан (лицо удивленно-заинтересованное). В своих Химках знаком с младшим братом самого главного бандита, братки которого контролирует местный строительный рынок. И Вовик умеет презрительно сплевывать через передние зубы. И крутить между пальцами нож. К тому же живет он почти в столице, и в нем, сами понимаете, с первого взгляда видна столичная уверенность и лоск (лицо радостно-восхищеное). И вот Вовик уже приосанился, и уже подсаживается на скамейке поближе к Ксюше и уже фасонит вовсю, и начинает рассказывать парням, какой крутой успех имел он у химкинских девчонок… А следующим вечером Ксюша выходит — и бросает на этого Вовика взгляд равнодушно-рассеянный. А потом досадливо-презрительный! А потом вообще ледяной — и зевает!

А через пару дней Ксюша как будто в первый раз замечает Саню-маленького (взгляд удивленно-радостный). Потому что этот Саня хоть и маленький, но, как вдруг оказалось, уже семь лет серьезно занимается боксом. И вот на прошлой неделе ему, одному из перспективных молодых спортсменов, преподавал урок мастерства сам легендарный чемпион Костя Дзю. И будто бы Костя Дзю Сашу-маленького даже отметил. Представляете! Костя Дзю и наш Сашка! Это вам не финка, подаренная Химкинским бандитом Мухомором. И при этом в человеке, — в Сашке, естественно! — никакого дешевого понта, только бесценное мужское достоинство и скромность (взгляд трогательно-ласковый). А на следующий день — взгляд задумчиво-мечтательный. А потом — радостно-искрящийся. И вот уже между Вовиком с Сашей-маленьким как будто искры проскакивают, того и гляди, сойдутся лбами, как два барана, а Ксюша как ни в чем не бывало проходит по двору под ручку со своим дядей Коленькой и выражение лица у нее такое скромно-невинное, что только диву даешься!

— Ну, вертихвостка! Вылитая мать! — качала головой Тося. — А ведь совсем почти Олю не помнит! И откуда только что берется!

— От судьбы не уйдешь! — резонно замечал Коленька. — Как тебе на роду написано, таким и будешь.