Павел Верещагин - Год крысы

Зараза у Ксюши внутри читает мысли хозяина, а лицо живет своей жизнью: светится радостью, в глазах — жажда жизни, щеки пылают, смех журчит как-то особенно…

— Эй! Ты что делаешь! — сердито говорила Ксюша, глядя перед сном на свое светящееся отражение в зеркале. — Совсем офигела? Хорошие же люди! И к тебе относятся по-хорошему! Другая бы увидела, что хозяин влюбился, и сидела бы тише воды, ниже травы. А ты!? Тьфу! Глаза бы не смотрели!

А дальше — больше! Поведение хозяйского сынка вдруг как-то странным образом переменилось. Он стал дерзить за столом, огрызаться на замечания взрослых, покрикивать на мать. И на Ксюшу стал смотреть исподлобья тяжелым взглядом. А если они с ней сталкивались где-нибудь в уединенном уголке большого дома, сынок сразу же деревенел и наливался краской. То есть обычное дело, мальчишка молодой, поддался обстановке в доме, влюбился! С ним бы нужно дружелюбно и по-товарищески. Но не тут-то было! Видел бы кто-нибудь, сколько невинности и смирении было в минуты случайных встреч в Ксюшином лице! Как скромно опускались ее ресницы! Сколько покорности и нежности пряталось в ее взгляде под этими ресницами!

И вот уже стала замечать Ксюша — и не только Ксюша — что папа и сынок за общим столом то и дело сталкиваются упрямыми лбами и между ними проскакивают искры. То папа сделает сыну раздраженное замечание о том, как можно себя вести, а как нет. То сынок в ответ скажет что-нибудь ядовитое по поводу папиных прожитых лет и романтических воспоминаний юности. Ксюша каждый раз ужасалась, видя это, а бессовестная стервозина у нее внутри отмечала с наглым удовлетворением: «Ну и что? Пусть! Будь что будет!»

Хозяйка, гордая душа, вместо того, чтобы устроить Ксюше скандал, а еще лучше выгнать ее из дома в двадцать четыре часа, только лишь усмехалась и день ото дня становилась все более и более задумчивой.

Неизвестно, чем бы вся эта история закончилась, если бы в один прекрасный день Ксюша не застала хозяйку в гостиной в предобеденное время, неодетой и нечесаной, за столом, перед полупустой бутылкой любимого ликера. И было столько горя во взгляде, каким хозяйка встретила Ксюшу, что Ксюша, сама не зная почему, бросилась к хозяйкиным ногам и разрыдалась. А на следующее утро попросила расчет.

Тем более, что дома в ее отсутствием стало происходить что-то непонятное. Тося перестала подходить к телефону, а соседи по коммуналке в ответ на все вопросы бормотали что-то невнятное… Мол, Тося плохо себя чувствует… Разговаривать не может. Что такое? Да вот приедешь и сама все увидишь…

Вернулась Ксюша — а Тоси дома нет! Соседи отводят глаза, мнутся. Потом признались: уж скоро две недели, как Тосю увезли в больницу.

Потому что с Тосей просто беда… Совсем стала беспамятная. Включит воду и забудет… Ванна переливается через край, затопляет соседей на двух этажах внизу… Или телевизор… Запустит на полную громкость и уйдет. А как-то раз еще хуже: краны на газовой плите повернула не в ту сторону. Думала, закрыла, а оказалось, наоборот. Она у подружки наверху сериал смотрит, а газ идет… Хорошо сосед домой вернулся, сразу запах почувствовал и понял, в чем дело. А если бы не сосед? Взлетели бы на воздух всем подъездом…

Да дело не только в этом… Сколько раз бывало: стоит Тося посреди двора и не может сообразить, где ее квартира. А как-то раз ее совсем незнакомая женщина привезла из соседнего района: Тося поехала на почту пенсию получать, села не в тот трамвай и заблудилась. Хорошо у нее в сумочке паспорт был… Добрая женщина по этому паспорту ее домой и привела…

А главное, и Коленьки нет, и Ксюша уехала…Соседи пошли к участковому, узнать, что теперь делать, как им поступать. А участковому что? У него разговор короткий. Недееспособная — значит, нужно определять в больницу.

«Что же вы так! Меня бы вызвали!» — говорила Ксюша. Да уж поздно. Соседям остается только переминаться с ноги на ногу да отводить глаза…

Больничка, ты больничка!.. Горе горемычное… Граждане дорогие, грустное это место.

Человек, у которого в груди сердце, а не булыжник, не сможет спокойно на это смотреть. Ксюша, как в первый раз к Тосе прибежала, думала, что умрет от жалости и горя.

На отделении тридцать пять старух в четырех палатах. В каждой палате — койки плотным рядком. Девять коек от стены до стены. Поставили бы больше, да не помещается. И так между койками — еле протиснуться. Вдоль окон — кровати, а напротив, через узкий проход, — ряд стульев. Вот и все жизненное пространство. Днем лежать не полагается. Днем можно только сидеть. Поэтому ночью и в тихий час старухи лежат на кроватях. А днем сидят на стульях… В одинаковых казенных халатах… Постриженные под гребенку…