Александр Коротенко - Трепанация

Я заглянул в его глаза в ожидании продолжения. Они были серыми, почти бесцветными и бездушными, как камень. Они ничего не выражали. Они просто были.

– Человечество – этот молодой зверек – хочет только одного. Ему необходим только опыт. Любой опыт и любой ценой.

– Но это же бессмысленно, – почти шепотом проговорил я.

– А какой смысл в удовольствии? Смысла нет, есть цель. Больное сознание ищет только новое. Новизна, впечатления, познание.

– Опыт ради опыта. Знание ради знания. Кому это надо?

Он провел рукой по бороде у самого рта.

– Вначале это была форма жизни. Но сознание вышло из-под контроля и начало жить своей жизнью. Так уж получилось. Прости.

– И сейчас это сознание пытается понять смысл в этой бессмыслице?

– К сожалению, да.

– Значит, я болен? Вот откуда эти бесконечные вопросы.

– Да.

– Но это же мучительно?

– Болезнь всегда мучительна. Любое развитие мучительно.

– А спасение есть? Есть спасение? Как можно спастись? Скажи. Как тебя зовут?

Я схватил его руку своими руками и почувствовал, что под одеждой ничего нет. Я посмотрел ему в лицо. Оно стало прозрачным. Или мне это показалось из-за прямых лучей солнца.

– Тебе лучше не знать мое имя.

Он встал. В его руке оказалась толстая суковатая палка, которую он использовал как посох. Длинные белые одежды скрывали его тело до самых пят. Он посмотрел на меня сверху вниз.

– Спасение есть. Оно в тебе.

– А Тот, который понес Свой крест, Он знает?

– А как ты думаешь?

– Я не знаю.

– Так спроси у Него. Еще не поздно.

И он растворился в толпе прохожих.

Тут надежда заполнила меня, и я решил догнать Его и расспросить еще раз.

Я встал и пошел по светлой полоске, иногда переходящей в пунктир.

Вскоре строения окончились, и я оказался перед пустырем, на котором стояло много вкопанных столбов. На них висели люди. Кто-то висел молча, кто-то кричал, но все они образовывали порядок.

Я стал подходить от одного столба к другому, пытаясь найти Его. Я боялся не узнать его. Я заглядывал в лица распятых на столбах, пытаясь припомнить, кто из них Он.

Наконец, в конце строя я увидел знакомое лицо или, точнее, образ. Я приблизился почти вплотную и, пытаясь заглянуть в глаза, спросил Его:

– Это Ты?

Но Он молчал.

Преодолевая брезгливость, я потрогал Его за ногу, а затем подергал Его ступню, пытаясь обратить на себя внимание.

Его глаз открылся, и Он посмотрел на меня.

– Скажи, Тебе больно? Тебе так же больно, как и обычному человеку? Или нет? Зачем Тебе это надо? Скажи, зачем Тебе этот ужас? Что Ты хочешь этим сказать?

Но Он молчал.

– Прошу Тебя, скажи, в чем спасение?

Я понял, что ответов не будет, повернулся и пошел от Него, как вдруг услышал, что Он что-то говорит. Я обернулся и расслышал лишь:

– Зачем Ты меня оставил?..

Когда я вернулся к Нему, Его глаз был закрыт, и сам Он был неподвижен.

Повинуясь инерции, я подошел и потряс Его ступню. Никакой реакции. Я повторил попытку обратить на себя внимание еще раз, и сильнее. Мне показалось, Его голова приподнялась. Вот тогда я и подумал: что, если освободить Его? Снять с этого столба.

Не отдавая отчета в возможности конечного результата, я изо всех сил дернул Его ногу на себя… и она отломилась. Осознание того, что в моих руках Его конечность, вызвало во мне не только шок, но и рвотный рефлекс. В испуге я бросил ее на землю. И только после этого я увидел, что она раскололась на несколько кусков. Я поднял один из них. Это был гипс. И как только я успокоился, точнее, как только мое сознание пришло к выводу, что это не живая плоть, тут же подступил другой, не менее мощный страх. Ведь меня могут увидеть. Ведь могут увидеть, что я наделал. От ужаса я проснулся.

Покой похож на счастье. Как и счастье, он лишь состояние. Но измученное сознание, попадая в такое состояние, отдыхает. Оно дремлет, вяло и добродушно, замечая действительность только на своих границах. Это боец, вернувшийся в казарму, но не покинувший войну. Хотя какая разница нам до того, что есть, что и почему, если нам хорошо?

В таком состоянии находился Осип, стоя перед окном с чашкой кофе и глядя на деревья. Он был спокоен, и мелодия его размышлений была очень тихой и нежной. Такой тихой, что ее невозможно было расслышать, и лишь мягкие волны приятной вибрацией ощущались его душой.

Чашка была в ярких красных цветах, большая и старая, с потертой позолотой. Эта чашка была времен его детства. Мама наливала в нее чай или компот для него. Чашка терпеливо ждала его на столе к завтраку или ужину, пока он оканчивал свои дела.