Александр Коротенко - Трепанация

Он пристально посмотрел в глаза сыну и выпрямился, как человек, готовый принять неизбежный удар.

– Но ведь ваша фамилия Гордон?

– Сейчас да. Я поменял ее, когда переехал.

– И моего отца звали Аарон. Аарон Розенберг.

– Да, теперь я Гордон Александр Борисович.

Осип уставился в письмо.

– Я тоже не знал, что ты мой сын. У нас принято записывать клиентов по именам. Я не знал твоей фамилии и отчества. Хотя, конечно, мог догадаться. Осип и мать-переводчик. Отец уехал в Америку.

Он помолчал.

– Все правильно. Я мог догадаться. Понимаешь, на некоторые детали не обращаешь внимания. Они кажутся несущественными.

– Я не знаю, что сказать, – тихо сказал Осип.

– Ну что тут скажешь. Лично я рад, что так все получилось.

– Почему же ты… Вы раньше меня не нашли? – угрюмо проговорил Осип.

– Понимаешь, твоя мать разорвала все отношения со мной, когда я решил уехать. Она была своеобразным человеком. И потом, я думал, что вы переехали в Ленинград. Там ей предложили работу в университете. Она собиралась, по крайней мере, переезжать. Из-за этого, собственно, и возник конфликт. Из-за этого она не захотела ехать со мной. Так мы и развелись. Еще до моего отъезда.

Он задумался.

– Я не мог ее заставить. Ты же знаешь ее характер.

– Ты прочел мое письмо? – спросил Осип.

– Да, конечно, и не один раз.

– Если бы я знал, что ты мой отец, я бы не писал.

– Почему? – он положил руку на его плечо, но, почувствовав напряжение в теле сына, убрал ее.

– Извини меня. Извини, что так получилось. Но я очень радовался твоим успехам, читая письмо, – попытался весело сказать отец.

– И что вы скажете об этом?

– Как твой психолог я рад, что ты это сделал. Очень важно, что ты выразил свои чувства. Ты на правильном пути. Мы договаривались, что ты его напишешь и мы обсудим его вместе, но ты пошел дальше, и это хорошо. Понимаешь, рано или поздно у любого думающего человека возникает ощущение бессмысленности жизни. Когда мы живем, чтобы потреблять и, таким образом, обеспечивать существование нашего организма, это вроде понятно. Но когда речь заходит о сознании, оно хочет понимать, ради чего копятся знания. В какой-то момент мы понимаем их ограниченность, и это создает сильный дискомфорт. Ты понимаешь?

– Да.

– Основная проблема, как я понимаю, в том, что отсутствует реализация. Но и достигнув реализации, многие не успокаиваются. Причем я говорю лишь о функциональной стороне, а ведь этиология нам не понятна. Я лишь пытаюсь помочь. Я не знаю ответов. Я пытаюсь сориентировать движения твоей души в том направлении, которое она сама для себя избирает. Не более того. Образно говоря, я пытаюсь помочь тебе разобрать завал или обойти его на твоем пути.

– Но ты ведь мой отец, или это ошибка?

– Нет, никакой ошибки нет. Ты мой сын. Как отцу мне больно было читать отдельные места твоего письма. Но я сказал себе: ведь мы вдвоем сделали движение вперед. Какой смысл вспоминать и упрекать кого-то в том, что давно произошло и к чему не может быть возврата? Ведь, в конце концов, ты стал умным, красивым и сильным мальчиком. Конечно, жаль, что меня не было рядом с тобой тогда, когда ты во мне нуждался. Но взгляни по-другому. Сложись все иначе, чем вышло, ты бы стал другим, возможно. Твоя судьба – совокупность неповторимых обстоятельств, и это надо принять как данность.

Он замолчал, глядя на сына и пытаясь угадать его ощущения.

– Кто-то жалуется на избыток солнечного света… – не закончил мысль психолог.

Осип продолжал слушать, но сидел слегка пришибленный. Новые обстоятельства, свалившиеся на него, настолько дезориентировали его сознание, что оно не могло определиться с эмоциональной реакцией: радоваться тому, чего он так долго ждал, или злиться на того, кто оставил его без внимания.

Александр Борисович был хорошим психологом. Он сознавал, что новость и ее неожиданность ввели Осипа в эмоциональный ступор и ему нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли и осознать ее. Поэтому он понимал, что сыну необходима привычная среда. Ему нужно вернуться в свой мир. Туда, где ему комфортно наедине с собой.

Александр Борисович был хорошим психологом. Беда лишь в том, что психологом он был всегда. А Осипу нужен был отец, так он думал. По крайней мере, в этот момент ему нужно было не понимание, а сочувствие.

Ребенку нужно, чтобы кто-то разделил с ним остроту его чувств, остроту его боли, а не объяснения. Даже самые умные.

Видимо, как профессионал Александр Борисович боялся быть вовлеченным в чужие страдания. Боялся эмоциональной инфекции, эмоционального заражения.