Рэй Клуун - Пока мы рядом

Пораженный ее спокойным отношением («что сделано — то сделано») к врачебной ошибке коллеги, я взглядываю на Кармен. У нее на лице застыло выражение полной покорности. Я тоже сдерживаюсь.

— Значит, у меня тот самый «воспалительный рак груди», верно? — спрашивает Кармен.

— Официальное название — карциноматозный мастит, но да, можно сказать, что это и есть воспалительная форма… Хм, а откуда вам известны такие термины?

— Прочитала вчера в Интернете.

— Ну, Интернетом не стоит увлекаться, — с легкой обидой в голосе произносит Шелтема.

Еще бы, думаю я, ведь подкованные пациенты для вас, врачей, головная боль. Я мысленно злорадно ухмыляюсь, и если вчера я ругал Кармен за то, что она, начитавшись на разных сайтах о всевозможных формах рака груди, убедила себя в том, что дело дрянь, то сегодня я горжусь ею, поскольку она уже знает достаточно много, чтобы заставить врача чувствовать себя неуютно.

— А верно, что только сорока процентам женщин, у которых диагностирована эта форма рака, после этого удается прожить пять лет? — задает Кармен очередной вопрос.

— Боюсь, что этот процент еще меньше, — ледяным тоном произносит Шелтема, явно пытаясь отбить у Кармен охоту посещать веб-сайты. — Что касается вас, вы еще молоды, и это означает, что процесс деления клеток происходит гораздо быстрее, чем у пожилых людей. Опухоль в вашей левой молочной железе сейчас имеет размеры тринадцать сантиметров на четыре, и в течение последних нескольких месяцев она, вероятно, увеличилась.

Тринадцать сантиметров на четыре? Да это целый кабачок! И неужели можно вырасти до таких размеров всего за несколько месяцев? Что ж, выходит, можно, предполагаю я. Даже доктор Уолтерс не мог бы пропустить такого монстра.

— А возможно ее удалить? — спрашивает Кармен. — Я понимаю, что это означает лишиться груди.

Я не верю своим ушам. Кармен готова пойти на то, чтобы ампутировали ее гордость, ее торговую марку…

Шелтема качает головой.

— На этой стадии оперировать сложно, — говорит она. — Опухоль слишком большая. Мы не можем точно определить, как далеко распространились раковые клетки. В случае если мы прооперируем молочную железу, существует опасность, что опухоль затронет рубцовую ткань ампутированной груди, и станет еще хуже. Операция возможна только тогда, когда мы знаем наверняка, что опухоль в груди съежилась.

Она сообщает это таким тоном, как будто мы должны обрадоваться.

— Есть еще один метод воздействия на опухоль, который мы иногда практикуем, — это гормональное лечение. ( Да, конечно, гормональное лечение! Я помню, что где-то читал об этом. ) Но он в вашем случае тоже не подходит. Анализ крови на рецепторы к эстрогену дал отрицательный результат. А это значит, что раковые клетки не среагируют на гормоны. Но хуже всего то, что, как показала биопсия, опухоль диффузная… ( Ну же, продолжайте! ) и, возможно, раковые клетки уже проникли в кровеносные сосуды, а это, сами понимаете…

Нет, я не понимаю, потому что естественные науки проходил только в школе и, пусть кому-то это покажется странным, до недавних пор преспокойно существовал, не задумываясь о раке. Поскольку по выражению лица Кармен можно догадаться о том, что и она не знает, о чем идет речь, Шелтема продолжает свою лекцию, напоминая мне диктора детского телевидения, разъясняющего, почему взрослые развязывают войны.

— В общем, все это выглядит так. Клетки крови курсируют по всему телу. А значит, и раковые клетки тоже. Онкомаркеры в вашей крови еще не достигли критического уровня, но все равно высока вероятность того, что раковые клетки уже распространяются по всему организму.

Я и Кармен долго и молча смотрим друг на друга. Я поглаживаю ее руку большим пальцем. Шелтема умолкает. Но лишь на мгновение.

— Если мы сейчас ничего не предпримем, боюсь, вы проживете лишь несколько месяцев. Год, в лучшем случае.

Ее реплика — не более чем логический вывод из всего сказанного, но эффект от нее сравним с ударом обухом по голове. Итак, приговор наконец озвучен. И его страшный смысл примерно таков: женщина идет к врачу и узнает, что жить ей осталось несколько месяцев. Кармен начинает дрожать, подносит руку к губам и плачет, сотрясаясь всем телом. У меня внутри все сжимается. Я обнимаю ее одной рукой, а другой крепко держу за руку.

— Это, конечно, удар для вас, не так ли? — Шелтеме не откажешь в проницательности. Мы молчим. Сидим, обнявшись. Кармен в слезах, я в шоке.