Рэй Клуун - Пока мы рядом

Анна из всех нас самая здравомыслящая. Она советует нам составить список из вопросов, которые мы хотим задать завтра доктору. Мы находим ее план удачным. Садимся вчетвером и обсуждаем все, что хотим узнать. Я записываю.

Методика срабатывает. Постепенно рак становится для нас отвлеченным предметом, который мы можем анализировать критически и почти объективно. За этот час Кармен не пролила ни слезинки.

Томас и Анна уходят в половине десятого. Я звоню Фрэнку, а Кармен включает компьютер и заходит в Интернет. Когда я вешаю трубку, она спрашивает, не помню ли я, как звучит обиходное название ее формы рака груди.

— Уолтерс мне не сказал. Сообщил только латинское название, мастит… карцинозо…

— Карциноматозный, точно. — Она смотрит на экран монитора. — Воспалительная форма рака груди… и это означает рак, который — на поздней стадии — захватывает клетки крови. Верно?

— Ну… думаю, да, — осторожно отвечаю я.

— Черт, тогда это погано. Значит, — ее голос дрожит, — мои шансы прожить еще лет пять составляют менее сорока процентов.

Сорок процентов.

— Почему ты так уверена в том, что это именно та форма? — Я начинаю раздражаться. — Ты уверена, что прочитала правильно?

— Да! Я же не умственно отсталая, Дэн! — взвизгивает она. — Здесь так написано! Взгляни сам.

Я не смотрю на экран монитора — вместо этого отключаю питание компьютера.

— Хорошо. Пора спать.

Сбитая с толку, она продолжает смотреть на черный экран, потом переводит на меня безжизненный взгляд. И тут же начинает горько плакать:

— О, боже, если бы только этот негодяй вовремя распознал болезнь, возможно, время не было бы так безнадежно упущено!

Я хватаю ее за руку и увлекаю наверх, в спальню.

После истерики, которой, казалось, не будет конца, она засыпает в моих объятиях. Я не могу сомкнуть глаз и даже не представляю, в каком состоянии встречу утро. Когда я просыпаюсь, меня пронзает мысль о том, что все это не сон, а самая страшная реальность.

У Кармен рак.

Доктор Шелтема здоровается с нами за руку, жестом приглашает сесть, а сама устраивается за своим рабочим столом.

Она просматривает историю болезни, помещенную в коричневый старомодный скоросшиватель. Я привстаю и вижу, что это та самая папка, которую позавчера держала в руках медсестра. В ней рентгеновские снимки (Кармен, как я полагаю), длинный, написанный рукой (доктора Уолтерса?) отчет, графический рисунок молочной железы, снабженный маленькой стрелочкой, и неразборчивый текст под ним. Шелтема читает документы так, будто нас нет рядом. В ее кабинете царит зловещая тишина.

► Доктор Шелтемане из тех, с кем можно расслабиться. Седые волосы, куча авторучек в нагрудном кармане халата, лицо ученого червя. Я и доктор Шелтема определенно из разного теста сделаны. Я догадался об этом по тому, как она оглядела мою тертую кожаную куртку, когда я зашел в ее кабинет.

Я сжимаю руку Кармен. Она подмигивает мне и, копируя мистера Бина, клюет носом, пока Шелтема по-прежнему, не говоря ни слова, вчитывается в бумаги, перелистывая их то вперед, то назад. Я отворачиваюсь от Кармен, чтобы не расхохотаться, поскольку, как мне кажется, это вовсе не укрепит наше с доктором взаимопонимание. Я снова обвожу глазами кабинет. На стене позади рабочего стола висит обрамленная копия картины художника-импрессиониста (не спрашивайте, кого именно, ведь я родом из Бреды-Ноорд, и с меня довольно и того, что я узнаю в этом холсте работу импрессиониста), а на стене возле двери — маленькая книжная полка с брошюрами, и среди новых для меня названий, вроде «Как правильно питаться при раковых заболеваниях », «Рак и сексуальность», «Как победить боль при раке», я замечаю уже знакомую голубую книжицу «Рак груди».

Доктор Шелтема отрывается от папки.

— Как вы себя чувствуете несколько последних дней? — начинает она.

— Не очень, — классически сдержанно отвечает Кармен.

— Могу себе представить, — говорит доктор. — Ужасно, что все началось так давно. Это была… ммм… непростительная небрежность.

— И теперь уже слишком поздно, вы это хотите сказать? — бормочет Кармен.

— Послушайте, вы не должны так думать, — говорит Шелтема. — Мы еще поборемся. Нет смысла оглядываться назад, нужно пытаться делать то, что еще можно сделать.