Кэрол Дринкуотер - Оливковая ферма

— Да, но это же будет масло холодного отжима.

— И там тоже, — заверяет меня он.

— В любом случае двухсот литров нам вполне хватит, — настаиваю я.

Мишель шепотом напоминает мне, что наша доля составит только восемьдесят три или восемьдесят четыре литра, если мы воспользуемся более современной moulin, и примерно шестьдесят пять литров, если остановим свой выбор на этой. Я вопросительно смотрю на Рене, и тот пожимает плечами. Хозяйка, немолодая женщина в сапогах, длинной шерстяной юбке и вельветовой рубашке, со строгим седым пучком на голове, продолжает разговаривать с фермерами, не обращая на нас никакого внимания. Они взвешивают корзины с лиловыми оливками и о чем-то горячо спорят, судя по всему, о цене отжима. Возможно, впервые я начинаю понимать, что производство оливкового масла — это не прекрасная мечта, а бизнес. Выращивая оливки, эти люди зарабатывают себе на жизнь, они работают на земле и полностью зависят от нее. Им, в отличие от меня, не до романтики.

Мне хочется побыть одной, и я выхожу на улицу. Рядом с маслодавильней, под одной с ней крышей находится погреб. Там на каменных полках стоят большие оплетенные банки, литров на двадцать каждая.

— Они называются bonbonnes à goulot large [147] Бутылки с широким горлышком (фр.). , — объясняет подошедший Рене. — В древности римляне хранили оливковое масло в глиняных амфорах, которые делали в Испании, а потом морем отправляли в Италию. А это их более современная версия, если, конечно, здесь можно хоть что-нибудь назвать современным.

Некоторые их этих bonbonnes еще пустые, другие наполнены свежим зеленым маслом, похожим на коктейль из морских водорослей. Судя по его цвету и по густоте струйки, лившейся из-под пресса, масло здесь очень высокого качества.

— Мне здесь больше нравится, — шепчу я Мишелю.

Он смеется:

— Я и не сомневался, chérie. Вопрос только в том, какой пресс больше подходит для отжима масла, а не для декораций к историческому фильму.

— Мне все-таки хочется отжимать здесь, — упрямо говорю я.

Снаружи утро уже сменилось солнечным днем, таким ясным, что мы хорошо различаем далекие очертания Альп. Я закрываю глаза, глубоко вдыхаю пропитанный сосной воздух и чувствую, как солнце греет мне веки.

Мы возвращаемся к машинам, и по дороге Рене рассказывает нам, что в городке Рокебрюн растет древнее оливковое дерево, на которое стоит взглянуть. Здесь, на Ривьере, несколько городов носят это имя, но он имеет в виду престижный курорт Рокебрюн-Кап-Мартен, расположенный на горной дороге между Монте-Карло и Италией. Мишель хорошо знает это место: он неоднократно бывал там главным образом ради популярного ресторана «Ле Рокебрюн». Еще городок знаменит своими средневековыми домами, вырубленными прямо в скале, и, как выясняется, там растет олива, которой предположительно тысяча лет. Интересно, кто ее посадил? Об этом что-нибудь известно? Это точно не греки, потому что они могли сделать это только на полтора тысячелетия раньше. И не римляне, потому что они начинали отсюда свои походы на север и строили Виа Аурелию, ведущую от Вентимильи в Экс, за тысячу лет до того, как из земли проклюнулся росток. Олива слишком молода и для того, чтобы ее могли посадить сарацины или Карл Великий. Может, Рим преподнес ее Провансу в знак мира и согласия? Тысячелетие спустя после Рождества Христова, то есть примерно в то время, когда было посажено это дерево, Прованс снова вошел в состав Священной Римской империи. Сарацины были изгнаны, и на несколько десятков лет провинция в обмен на независимость приобрела мир и спокойствие, но, увы, это продолжалось недолго. Уже через полтора века Прованс стал частью Тулузского графства, потом попал под власть Барселоны, и так продолжалось вплоть до августа 1944 года, когда союзники освободили Прованс от немцев — событие, свидетелем которому был наш друг Рене. Каким же чудом удалось при всех этих поворотах судьбы выжить благородному дереву, считающемуся одним из самых старых в мире?

Мишель предлагает съездить в Рокебрюн — это около ста километров отсюда — и лично познакомиться с этой замечательной оливой. Я с радостью соглашаюсь, мы прощаемся с Рене и отправляемся в путь.

Всего полчаса спустя мы уже едем по узкому серпантину, который то взмывает вверх, то обрушивается вниз так круто, что у меня перехватывает дыхание, и про себя я молюсь, чтобы у нас не отказали тормоза. При такой езде у водителя нет никакой возможности наслаждаться видами, зато я высовываю голову из окна и любуюсь то возвышающимися впереди кручами, то отвесным каменистым обрывом справа, сбегающим к самому Средиземному морю. Мишель ведет машину уверенно и так быстро, что у меня на глазах от встречного ветра выступают слезы.