Кэрол Дринкуотер - Оливковая ферма

— А я читала, что деревянные плодосборники очень удобные, и сейчас их все используют, — пытаюсь спорить я.

Рене сердито мотает седой головой:

— Нет. Что бы там ни говорили, но всякие приспособления могут повредить оливки. Вы снимаете одну и при этом задеваете несколько других. Нет, мы будем забираться на дерево. Вы, Кэрол, можете воспользоваться стремянкой.

И вот, отмахиваясь от лезущих в лицо веток и рискуя свалиться, я уже тянусь за крошечным плодом, который к тому же нельзя слишком сильно стискивать и долго держать в горячей вспотевшей ладони. А еще я должна стараться не порвать ножками стремянки сетку, белую или зеленую, и не опрокинуться на нее вместе с лестницей, рассыпав при этом весь собранный урожай. Довольно скоро я начинаю жалеть о том, что мы не купили виноградник. Тогда, по крайней мере, можно было бы работать, стоя на твердой земле.

И вот наш первый визит на moulin. Рене хочет, чтобы сегодня мы посетили сразу две маслодавильни, расположенные в получасе езды друг от друга: мы сами должны выбрать пресс, на котором будут выжимать наше масло. Сначала мы заезжаем на предприятие, куда он обычно свозит урожай со всех своих ферм, то есть примерно с семисот двадцати деревьев. Неудивительно, что Рене здесь хорошо знают и радостно приветствуют. Первым делом он ведет нас в небольшой магазинчик при фабрике, рассчитанный главным образом на туристов.

После продолжительных поцелуев и объятий нас представляют присутствующим как владельцев виллы на холме с видом на море. Мы разглядываем выставленный на продажу товар: салфетки с провансальским орнаментом, различные джемы, варенья, оливковое мыло, солонки и перечницы, вырезанные из оливкового дерева, а на маслодавильню тем временем непрерывным ручейком стекаются мужчины, женщины, подростки и целые семьи, несущие первый, самый ранний урожай со своих ферм. Некоторые доставляют его в больших плетеных корзинах, другие — в пластиковых ящиках, а третьи и вовсе в мешках, хотя Рене объясняет нам, что последний метод транспортировки в наши дни не приветствуется, поскольку не отвечает гигиеническим требованиям Европейского союза. Все принесенные оливки сначала взвешиваются на огромных старых весах, а потом ставятся в длинную очередь к желобу, по которому они покатятся на пресс.

Кассирша выписывает каждому клиенту квитанцию, обозначая в ней точный вес принесенных плодов, а позже, после выжимки, в нее внесут и вес полученного из каждой партии масла.

Этот вес подсчитывается очень интересным, запутанным способом и измеряется в единицах под названием une motte, что в переводе означает что-то вроде кучи или глыбы. Так повелось с тех давних пор, когда фермеры доставляли свой урожай на пресс в особых мерах — une mesure, — вмещавших ровно двенадцать с половиной килограммов. Двадцать таких мер и составляли une motte, объясняет нам кассирша.

— Почему двенадцать с половиной? — удивляюсь я.

По-моему, это довольно неудобная цифра для производства подсчетов, особенно для человека, страдающего арифметическим идиотизмом, вроде меня. В уме я пытаюсь умножить двенадцать с половиной на двадцать и терплю полную неудачу.

До этого дня я наивно полагала, что килограммы оливок, пройдя через пресс, превращаются в литры оливкового масла. Мишель кивает и говорит, что это вполне логично. Но не тут-то было! Рене и хозяева пресса наперебой объясняют нам, что масло измеряется не литрами, а килограммами, а один его литр весит девятьсот граммов. Боже милостивый!

Если оливки достаточно зрелые, сочные и мясистые, то из одной меры (двенадцать с половиной килограммов) можно получить две тысячи семьсот граммов масла, то есть, если разделить эту цифру на девятьсот, три литра. Другими словами, после невероятно сложных подсчетов выводятся цифры, к которым должен стремиться каждый фермер: три литра масла из каждых двенадцати с половиной килограммов оливок, или шестьдесят литров из каждой «глыбы».

Уф! Еще нет и девяти утра, а я уже устала. Мы покупаем несколько баночек домашнего тапенада и идем дальше — осматривать сам пресс. Магазин мы покидаем через заднюю дверь, за которой начинается ведущая вниз узкая и крутая лестница. Она такая старая, что, кажется, ведет в глубь веков. Чем ниже мы спускаемся по ней, тем холоднее становится, а в самом низу стоит арктическая стужа, и вместе с дыханием изо рта вырывается пар.

Мы и в самом деле переместились назад во времени. В помещении, где работает пресс, стучат и грохочут доисторические механизмы и стоит такой густой запах свежеперемолотых оливок, что его хочется стряхнуть с себя, как чересчур тяжелое одеяло. У меня сразу же начинается головокружение, которое становится еще сильнее после того, как я выпиваю стакан красного вина. Его вместе с толстым ломтем свежеиспеченного местною хлеба и куском ветчины из свиньи, родившейся, зарезанной и закопченной в этой же деревне, подносят нам бледная худенькая девочка лет четырнадцати и ее брат, которому, наверное, нет еще и десяти.