Кэрол Дринкуотер - Оливковая ферма

Я смеюсь, потому что ту же самую мысль и теми же самыми словами высказал в свое время наш агент по недвижимости месье Шарпи. Мне уже давно надоело объяснять всем и каждому, что именно возможность восстановить здесь все своими руками и соблазнила нас на эту покупку. Обойдя дом, мы подходим к бегущей наверх тропинке. Чиновник задирает голову, смотрит на вершину холма и тяжело вздыхает — его явно не радует перспектива такой физической нагрузки. Однако шагает он довольно бодро и даже опережает меня.

Четверо молодых пожарных, несущих вахту на склоне, кажутся усталыми после бессонной ночи, и всем им не мешало бы принять душ и переодеться, но жизнерадостности со вчерашнего дня у них не уменьшилось. После продолжительной церемонии рукопожатий они ведут чиновника на экскурсию по склону, а я остаюсь их ждать. Осмотр повреждений продолжается довольно долго.

— Вас можно поздравить, — объявляет чиновник, вернувшись. — Vous, votre mari, vous êtes des bons citoyens [129] Вы и ваш муж — достойные граждане (фр.). , и мы рады приветствовать вас в нашей коммуне. — Он сердечно пожимает мне руку. — Я бы хотел познакомиться с вашим мужем.

Мне кажется, что вниз я спускаюсь в компании совсем другого человека. Он что-то насвистывает, с интересом озирается, расспрашивает меня о нашем хозяйстве. Пожарные спускаются вместе с нами, и видно, что они с трудом переставляют ноги. Мишель предлагает всем кофе, но молодые люди вежливо отказываются: им явно не терпится попасть домой. Они уходят, пообещав вернуться днем, для того чтобы выбрать щенков. За бутылкой красного вина — еще нет десяти часов, и наши родители взирают на нее с ужасом — чиновник спрашивает Мишеля, чем мы занимаемся.

— Ah, les artistes, maintenant je comprends! [130] Ах, артисты, теперь я понимаю! (фр.)

Мы не станем возражать против визита фотографа из местной газеты «Утренняя Ницца»? Нет-нет, нас фотографировать он, разумеется, не станет, частная жизнь неприкосновенна! Только последствия пожара. Мишель, разумеется, дает свое согласие.

Весь остаток дня у нас на участке непрерывная череда гостей. Приезжает пожарная бригада, оценивает обстановку и решает оставить на склоне двух наблюдателей:

— Ветер, похоже, усиливается, и осторожность не помешает.

Потом прибывает фотограф, небритый и нечесаный парень, которого гораздо больше интересуют девочки в бикини, чем последствия пожара. Те откровенно кокетничают и упиваются его вниманием. И наконец, главный момент дня: появление четырех молодых пожарных, отмывшихся, чисто выбритых, переодевшихся в штатское и красивых, как юные греческие боги. Они решили, что все четверо возьмут по щенку. Девочки носятся по дому как ошпаренные, вертятся перед зеркалом, причесываются, переодеваются, ищут губную помаду и хватают мою, после чего плюхаются в шезлонги и принимают такой вид, точно не вставали с них весь день, предварительно убедившись, что все имеющиеся в наличии щенки резвятся у их ног.

Потом щенков долго гладят, тискают, восторгаются ими, а при этом, как я догадываюсь, между молодыми людьми и девочками заключается тайное соглашение о встрече в Каннах сегодня же вечером. Наконец четыре зевающие от волнения щенка находят себе хозяев. Конечно, прямо сейчас их забрать нельзя, они должны еще какое-то время провести со своей матерью, а потому все молодые люди тут же с горячностью заверяют, что будут часто проведывать своих избранников.

— Одному-то из парней не повезло, — шепчу я Мишелю, но тот — невинная душа! — даже не понимает, о чем я.

После ужина девушки и их верный рыцарь Хайо удаляются в ту сторону, где заманчиво сияют яркие огни Канн, а мы, ветераны, устраиваемся на верхней террасе и мирно сидим, любуясь на звезды и луну. После мистраля воздух особенно прозрачен, и мы различаем каждый кустик на спускающемся к морю склоне холма.

Завтра родители, и мои и Мишеля, уезжают, и потому всем нам немного грустно. Мы открываем последнюю бутылку и молча пьем вино, впитывая в себя всю прелесть южной ночи. Вдруг тишину нарушает какой-то новый, незнакомый звук: высокий, короткий, слабый и многократно повторенный.

— Что это? — спрашивает Анни.

Мы все в недоумении прислушиваемся. Я вглядываюсь в озаренные мерцающим светом лампы лица моих родных и, не выдержав, фыркаю:

— Это Schnecken, Анни. Улитки.

— Что улитки?

— Они чихают!

Лето уходит от нас бесшумно, как опадают на землю увядшие лепестки. Все гости разъехались, и мы остались вдвоем. Ласточки собираются в стаи, и начинается осень, деревенская и дождливая. Земля возрождается, радуясь долгожданной влаге, а высохшая за лето трава вновь зеленеет. То тут, то там из нее выглядывают наивные белые маргаритки, свежие, будто накрахмаленные. Я прогуливаюсь вдоль ряда олив и изучаю созревающие плоды — они уже приобрели легкий фиолетовый оттенок. Домой я возвращаюсь с букетом полевых цветов и ставлю его в банку на столе. Когда из-за угла дома выглянет солнце, все они дисциплинированно повернут к нему свои головки. Мне нравится эта предсказуемость.