Кэрол Дринкуотер - Оливковая ферма

— Ну что ж, зато у нас появилось время отпраздновать, — говорит он и ведет меня в ближайшее кафе: я боюсь надолго терять из виду стойку регистрации. Конечно, и второй рейс доставит меня в Лондон задолго до поднятия занавеса, но все-таки мне было бы спокойнее, окажись я сейчас в воздухе.

После ланча мы расстаемся с Мишелем: он спешит в свой терминал внутреннего сообщения, а я — на паспортный контроль. Теперь мы увидимся только через три недели, и на сердце у меня тяжело, несмотря на радостные события сегодняшнего утра. Я буквально разрываюсь между двумя мирами и двумя странами: мой дом и моя любовь теперь во Франции, а работа по-прежнему в Англии. Занятая этими грустными мыслями, я не слушаю разносящуюся по залу информацию, и только когда ее повторяют по-английски, до меня доходит: из-за погодных условий рейс «Британских авиалиний» откладывается!

— Нет! — кричу я и бегу к выходу на посадку, где хорошенькая француженка уже отключает микрофон.

— На сколько отложен рейс?

— Мы не знаем, — пожимает плечами она, и мы обе оглядываемся на стену дождя за окном.

Что мне делать? Звонить в театр? Нанимать частный самолет? Но если уж не летают огромные «боинги», что может сделать маленький частный аэропланчик? Я все-таки спрашиваю, и мои опасения подтверждаются: вылеты запрещены для всех видов воздушных судов. Я возвращаюсь в зал ожидания. Мне остается только сидеть и считать минуты.

Рейс задержан больше чем на час. Все это время я непрерывно произвожу в уме подсчеты: во сколько мы приземлимся? Как много времени отнимет паспортный контроль? Багажа у меня, слава богу, нет. Смогу ли я сразу же найти такси? Может, стоит заказать его прямо отсюда? Но я же не знаю, когда мы вылетим. Через какое-то время становится ясно, что попасть в театр вовремя я смогу только чудом. Стоит ли позвонить нашему администратору? Но что она может сделать? У меня ведь нет замены. Теперь меня уволят. За всю свою почти двадцатилетнюю карьеру я ни разу не пропускала спектакля даже из-за болезни. Как могла я повести себя настолько безответственно? Мои размышления прерывает объявление: начинается посадка.

Стюардессе, провожающей меня на место, я объясняю, что опаздываю на спектакль и прошу дать мне возможность выйти из самолета, как только он приземлится.

— Это ваша проблема, — грубо отвечает она. — Вам следовало взять билет на предыдущий рейс.

Я чувствую себя совершенно разбитой, но уснуть мне никак не удается. Моя соседка, полная американка из Техаса, несколько раз пытается завести со мной разговор, но у меня нет никакого настроения общаться, и я закрываю глаза. Но скоро чувствую на своем плече ее пухлую руку.

— Дорогуша, я хочу вам кое-что сказать.

— Что? — раздраженно спрашиваю я, открывая глаза.

— Вы из-за чего-то страшно волнуетесь, я это точно знаю.

— Знаете? — переспрашиваю я, не понимая.

— Да, я умею чувствовать такие вещи и могу вам сказать, что вы переживаете напрасно. У вас все получится.

— Получится? — снова переспрашиваю я, на этот раз с надеждой, хотя и понимаю, что хватаюсь за самую призрачную соломинку. — Нет, ничего у меня не получится. Ни одно такси не сможет в час пик доставить меня через весь Лондон к театру за полчаса.

— Боже мой, так вы актриса?! А какой-нибудь ваш фильм показывали по телевизору у нас в Штатах?

Я уже жалею, что заговорила об этом, но она так искренне доброжелательна, и мне не хочется показаться грубой. Я называю «Все существа, большие и маленькие» — свою обычную визитную карточку.

Американка в восторге:

— Как же мне повезло! Дорогуша, вы просто изумительны в этом фильме! И вы обязательно успеете в театр, даже не сомневайтесь!

Я улыбаюсь, благодарю ее за оптимизм и снова закрываю глаза. Что бы она ни говорила, я знаю, что никак не могу успеть, а значит, как только мы приземлимся, мне придется позвонить администратору. У нее останется два выхода: задерживать начало или вовсе отменять спектакль. В любом случае с моей карьерой все кончено. Тем временем мы пристегиваем ремни, и самолет заходит на посадку. Едва его колеса касаются дорожки, стюардесса делает все обычные объявления, а в конце прибавляет:

— Скажите, пожалуйста, кто здесь мисс Дринкуотер?

Я поднимаю руку, и она подходит ко мне.

— Мы высадим вас первую, будьте добры, приготовьтесь.

Я благодарно киваю, хотя понимаю, что это уже ничего не изменит.

Моя соседка треплет меня по руке, желает удачи и еще раз напоминает, что у меня все получится. Мне делается стыдно, когда со счастливой улыбкой она заявляет, что в жизни я еще очаровательнее, чем в кино.