Маргарет Лоренс - Каменный ангел

Складывая наши с Джоном вещи в черный чемодан, по-прежнему подписанный «Мисс А. Карри», внешне я была совершенно спокойна. Двенадцатилетний Джон наблюдал за мной.

— Ты ему скажешь?

— Скажу, — ответила я. — Когда придет.

— Может, просто уедем по-тихому? — предложил Джон.

— Пойми, я не сбегаю тайком. Мне нечего скрывать.

— Прямо интересно, — сказал Джон, — как это будет.

— Все ради тебя, — пылко сказала я. — Ради твоего блага. Понимаешь ты или нет?

— Понимаю, ага, чего ж тут не понять, — ответил он.

Я попросила не стоять без дела, а лучше помочь мне.

— А где брошь для пледа, Джон? В твоем ящике я ее не нашла.

— Откуда мне знать? — мрачно ответил он. — Здесь где-нить, наверное.

— Где-нибудь , — поправила я. — Нет такого слова — где-нить.

— А на побережье мы будем жить у Марвина? — спросил Джон.

— Нет. Найдем себе жилье. Придется мне устроиться на работу. Я могу пойти к кому-нибудь экономкой.

Я рассмеялась, а он смотрел на меня, нахмурив брови.

— Как тетушка Долли, — сказала я. — Занятно получается. Никогда не знаешь, что уготовила тебе судьба. Но я не она. У нее совсем никого не было. У меня же в доме будет мужчина.

— Мужчина? — почти закричал он. — И кто же это?

Я приобняла его за плечи:

— Ты. Ты будешь моей опорой, я знаю. Мы справимся.

Он посмотрел на меня точно так же, как на Брэма, когда тот засунул ему в рот нож с медом. Лицо его оставалось бесстрастным и неподвижным, словно стоячая вода, а в глазах, этих живых глазах, ясных и зорких, как у птицы, появилась пелена.

Джон никогда не выезжал за пределы Манаваки. Неудивительно, что он так нервничал. Я верила, что, как только мы сядем в поезд, он успокоится.

У кухонной плиты у нас стоял старый виндзорский стул, у которого уже не было половины реек, а одна ножка подкашивалась. Слушая наши новости, Брэм сидел на нем и раскачивался взад-вперед. Он не выказал удивления. Не просил меня остаться, даже не дал понять, что ему вообще есть дело до происходящего.

— Когда едете? — наконец спросил он.

— Завтра утром.

— На твоем месте, — сказал Брэм, — я бы сварил в дорогу пару яиц вкрутую. В поездах, говорят, поесть шибко дорого.

— Только яиц в поезде мне и не хватало, — сказала я. — Выставим себя деревенщиной.

— Да уж, такого позора ты не переживешь, — сказал он.

— Это все, о чем ты сейчас можешь говорить? — вскричала я. — О еде, черт бы ее побрал?

Брэм посмотрел на меня:

— Нечего мне сказать, Агарь. Это ты у нас сегодня говоришь. Уезжаешь, так уезжай.

И мы уехали.

Хорошо, что дело было зимой. В морозном воздухе колоколом прозвенело «Посадка заканчивается!», и поезд зашевелился, встряхнулся, словно сонный дракон, и поехал, сначала медленно, с королевским достоинством, затем быстрее, и вот он уже катит по блестящим на солнце рельсам. Мы проехали лачуги и хижины, окружавшие станцию, а также вокзальные постройки и водонапорную башню цвета засохшей крови. Не успели мы оглянуться, как оказались за пределами Манаваки. Я была поражена тем, насколько это крохотный город и насколько мало, в астрономическом измерении, понадобилось времени, чтобы его покинуть.

Вскоре мы уже ехали по белой долине Вачаквы мимо свалки и кладбища на холме. Присмотревшись, я увидела на вершине мраморного ангела с невидящим взором, охранявшего покой засыпанных снегом садов, безлюдных мест и спящих глубоко в земле мертвецов.

«Туда-туда, туда-туда, туда-туда», — стучали железные колеса, и мы осторожно, как все неискушенные путешественники, присели на край пыльных сидений с зеленой ворсистой обивкой и принялись смотреть на зимние пейзажи через дребезжащие стекла. Заброшенные фермы подавали лишь слабые признаки жизни. Чернели чахлые стволы кленов и тополей с ветвями, украшенными перьями инея. Замерзшие болота, огромные сугробы, подпирающие снегозащитные заграждения и отсвечивающие голубым в лучах солнца. Долго-долго мы наблюдали лишь холодный голубовато-белый простор, а потом поезд остановился на крохотном полустанке, где до ушей закутанные дети с шарфами поверх ртов резвились на скользкой платформе, стряхивая с ладошек в красных варежках ледяные шарики с налипшей шерстью, а лающие собаки наполняли сухой, трескуче-морозный воздух явственно различимыми клубами белого пара.

— Сказать тебе правду? — Джон с опаской посмотрел на меня. — Я потерял брошь.

— Потерял?!

По моему лицу он понял, что для меня это было еще хуже, чем то, что случилось на самом деле.