Константин Кропоткин - Содом и умора

Нетрудно догадаться, что журнальчик, к которому я оказался приписан, благоухал, как мясной развал на рынке: потом накачанных мясников и дешевых пергидрольных красавиц, сладким запахом свежеразделанной плоти, а иногда даже животным зловонием, навевающем мысли о могильных червях.

Мне неведомо, какая житейская волна занесла сюда Зюзина, но, имея в уме собственный опыт, подозреваю, что она была мутной. Хотя, сказать по правде, до прошлого Зюзина мне не было никакого дела, равно, как до его настоящего и будущего.

Руководитель отдела писем журнала «Сиськи» Зюзин Николай Григорьевич, как я уже сказал, был унылым человеком.

Но удивительно все-таки, как закручивается житейская спираль. Следуя законам, ей одной известным, она затягивает, сшибает лбами совсем посторонних людей.

— Плохая погода, — сказал в тот день Зюзин, отвлекая меня от грез, в которых я уже видел себя владельцем дорогой, пахнущей кожей, книжицы, удостоверяющей, что Волков И. А. является сотрудником такого-то издательского дома, а права у него такие-то, а полномочия еще лучше. Отчего-то мне казалось, что «корочка» эта изумрудно-зеленая и обязательно с золотым тиснением. — Дождь идет, — развеял мои видения Зюзин.

— Птички поют, — некстати ляпнул я, с сожалением меняя картинки: придуманную книжицу с феерическими благами на всамделишного Зюзина с постной физиономией.

— Надо же! — всплеснул он руками, словно я сообщил ему что-то до крайности сенсационное.

Например, о том, что принцесса Диана ожидала чернокожих близнецов. Или еще какую-нибудь небылицу в этом роде.

Потом он предложил мне кусок курочки, принесенной из дома, а я с голоду не отказался.

Эх, если б, глодая куриные косточки, знал я, какие последствия это будет иметь, то отправился бы лучше в ближайший «Макдональдс». Еда там насквозь синтетическая, но зато за нее не требуют душевных инвестиций. Сожрал и отчалил.

Совместное куроедение Зюзин посчитал за брудершафт: с той поры взял за привычку то хлопать меня по плечу, то приобнимать за талию. Мне было плохо уже смотреть на воплощенную унылость, не говоря уже о том, чтобы вступать с нею в телесный контакт.

Вы, наверное, подумали, что он меня кадрил? Я тоже так решил и, когда Зюзин в очередной раз попытался пристроить руку на моем бедре, вежливо, но твердо ее отстранил. Он не внял.

А позавчера Зюзин назвал меня «Зайцем».

Лучше бы он дал мне по морде.

Мне всегда хотелось узнать, как воспоминаниям удается сохранить такую первозданную свежесть. Казалось бы, они давно умерли, истлели и рассыпались в прах, ан-нет, идешь бывало, думаешь себе о чем-то постороннем, а воспоминание — бац — и выскочит перед тобой, как бандит на большой дороге.

Вот попробовал я как-то малиновое варенье у бабки на рынке и снова увидел промерзшее до самого верха окно и свой палец на морозных узорах, горлу больно, но я знаю, что это расплата за счастье: в школу идти не надо, впереди еще целый день, а сейчас будет чай и к нему малина.

А однажды, услышав в метро жалобный фальцет «Белые розы, белые розы», я вспомнил презрительный взгляд самой модной девочки в классе: она смотрит на меня, как на дебила, потому что я сказал, что у Юры Шатунова нет голоса, мне стыдно, я тоже хочу быть модным и готов приписать певцу-сироте какие угодно достоинства, но уже поздно, сказанного не воротишь.

Назвав меня «зайцем» Зюзин вызвал к жизни скамейку в парке. Я сижу с книжкой и волнуюсь за детей, уводимых из города волшебником-крысоловом.

— Привет! — слышу я голос.

Ко мне подсел незнакомый человек, похожий на дядю Володю из 12-й квартиры. У него такая же рубашка с крокодильчиком на левом кармашке. Только этот совсем старый — лет сорока.

— Здравствуйте, — говорю я, зная, что воспитанные мальчики должны отвечают на приветствие.

Я хочу читать дальше, но присутствие постороннего мешает.

— Интересная книжка? — помолчав, спрашивает он.

— Угу! — мычу я, не поднимая головы.

— Тебя как зовут? — не отстает незнакомец.

— Илья, — неохотно говорю я.

Если взрослые спрашивают, то надо отвечать, не так ли?

— А тебе сколько лет? — спрашивает привязчивый дядька.

— 16, — отвечаю я, непонятно зачем прибавив себе два года.

— Ого! — говорит он и одобрительно похлопывает меня по плечу. — Уже взрослый мужчина.

От похвалы меня начинает распирать самодовольство. Здорово быть со старшими на равных.

— Ты какие книжки любишь? — говорит он.

— Разные, — я закрываю книгу и торопливо заталкиваю ее себе под зад — подальше от чужих глаз (в моем возрасте стыдно читать такую чепуху). — Приключения, фантастику… — сообщаю я, но тут понимаю, что это звучит как-то по-детски, и дальше начинаю врать. — Исторические романы мне тоже нравятся… — это тоже звучит как-то не по-взрослому, поэтому я хвастливо добавляю. — Я Мопассана читал.