Сергей Юрьенен - Нарушитель границы

Остаток дня мы бродили по городу-курорту среди платанов, пальм, кипарисов и магнолий — отчасти в надежде на случайную встречу с Диной. Встреча состоялась, но не с ней…

— Линяем отсюда, быстро, — вдруг прошептал мне Ярик, когда мы час уж отстояли у входа в зал ресторана «Ахун-167 гора» и только что возглавили очередь «на посадку». Приглашал он, поэтому мне оставалось только последовать за ним, сбегавшим по лестнице. На улице, закуривая, объяснил:

— Там моя мать.

— Кто? Бесцельно шли мы в сумерках по тротуару.

— Мог бы хоть издали показать.

— Маму-то? Она с кавалером была.

— Ну и что?

— А то, что кавалер у нее… мало-репрезентативный. Радиация, водка, папиросы, грубый секс, а главное, Сибирь… Опускается моя мама, увы… — Он вздохнул. — А у тебя была?

— Кто?

— Мама?

— Нет, — сказал я. — Меня бабушка родила.

— Повезло, — машинально отозвался он… — То есть, как это бабушка?

Отсмеявшись, я посвятил его в историю родившего меня лона, носительница которого, бывшая «остовка», предпочла смерть возвращению в Союз, утопившись на той же самой оккупированной нами территории, куда врезался объятый пламенем отец: где-то между Одером и Эльбой.

— После того, — добавил я. — А может быть, и вследствие.

— Красивая, наверное, была… — No comments, — ответил я.

— Тогда понятно, — через несколько шагов сказал он.

— Что тебе понятно?

— Укорененности ищешь. Непонятно только, кто же воспитал тебя, друг мой?

— Империя Российская. Продолженная замечательным грузином… Кто, кто! — вдруг рассердился я, не желая погружаться в пучины чистого безумия, называемого историей, будь то история души или страны. — Сам себя я воспитал. Как, видимо, и ты?

Не знаю, как он, но я после этого выхода эмоций почувствовал себя еще более неприкаянным в городе, который, по сути, был всего лишь субтропическим вариантом сталинизма. Дышать в нем было нечем. Хотелось свалить немедленно, но до команды «Отдать швартовы!» томиться предстояло еще целые сутки.

— В парке «Ривьера» кинотеатр, — сказал он примирительно. — На открытом воздухе. Может, сходим?

— А что там?

— «Фантомас».

— Какой из них?

— «Против Скотланд-ярда».

— Тоскливо.

— Ну, почему… Давай? На девять сорок пять успеем.

— Если бы «Затмение» Антониони… Может, где-нибудь идет?

— Нет, не идет. В этом городе сейчас вся наша страна, а наша страна предпочитает де Фюнеса. И в этом я с ней, между прочим, совпадаю. Так как?

Территория была обнесена высоким забором, но деревья за ним были еще выше, и с них то и дело срывались от хохота мальчишки, смотревшие кино бесплатно. Мы сидели солидно, по сю сторону забора, на скамье без спинки и подлокотников, но заливался он, как мальчик. Французы издевались над английской знатью, и все пять сотен зрителей Союза в диапазоне от Бреста до Камчатки, хохотали, раскачиваясь рядами, стирая подошвы об асфальт, обливаясь потом и слезами: кроме меня. Когда-то в детстве, услышав относительно себя клич французской революции «Аристократов на фонарь!», приставал я к бабушке с дознанием: какие они были, настоящие аристократы? Узнав, что народец был довольно ветреный, беспечный и ничего всерьез не принимавший, я принялся культивировать соответствующее мироотношение, в чем, думаю, немало преуспел. Мол, жизнь копейка, судьба индейка, и все заботы следует насмешливо презирать. Но в этой парной духоте перипетии охоты на лисиц никак не могли меня отвлечь. Чувство тревоги нарастало. Далеко сзади стрекотал кинопроектор, луч рассекал ночь, и светлячки, в него влетая, гасли, смешиваясь с толчеей бабочек и мотыльков, а экран то и дело пересекали черные молнии летучих мышей. После сеанса ему тоже стало мрачно. В этом состоянии нас и закадрили в темной по-бунински аллее.

— Гуляем, мальчики?

— Гуляем.

— Мы тоже. Погуляем вместе?

Пара крашеных блондонок — таких плейбои этой страны называют «среднерусскими коротконогими». Мы не были плейбоями. И мы переглянулись. И спросили:

— А куда?

— А куда все. На лежаки…

Чернота перед нами с грохотом обрушивалась, после чего утробно рокотала, укатывая камни. Как будто строила и разрушала нечто, грозя похоронить нас под руинами.

— Ой, — оторвалась она от моих губ, — я уже вся мокрая…

Я вскочил на гальку и взялся за дощатое изголовье. Тяжесть с телом непросто было сдвинуть.

— Ты чего?

— Так… лежак отодвинуть? Снисходительно фыркнула. — Я не в том смысле! Иди сюда…