Сергей Юрьенен - Нарушитель границы

Судорога прошла так же внезапно, как и началась. Разжалась, будто ничего и не было. Я снова заработал ластами. По направлению к своему золотому крестику, запрятанному под дурнопахнущую подкладку полукеда. Самым трудным оказалось не доплыть, а вырваться из прибрежной болтанки. Никак не мог я оседлать волну. Отливная сбрасывала меня, унося обратно. Кое-где поблескивали бинокли. Толпа пляжников с любопытством наблюдала, как я тону. Некоторые при этом наслаждались эскимо за одиннадцать копеек из голубого ящика на животе у тетки, которая смотрела тоже. Придав своему лицу безразличное выражение, я прекратил сопротивление. Смиренно болтаясь туда-сюда, восстановил дыхание, потом нырнул. Глубоко, к самому дну, где ворочались большие гладкие камни. Бешено заработав ластами, я полетел над ними, выставив руки, расталкивая, как воздушные шарики, булыжники, а когда дыхалка перегорела, вылетел на сверкающие брызги и отдался попутной волне. Эта волна шла к берегу бесконечно долго, вынося с собою камни, зализанные осколки бутылок, солнечные очки, расчески, которые пижоны затыкают за пояс плавок, сопли медуз и легкие монетки, причем, не только наши, мелькнула даже алюминиевая — с плугом, десять лир, Italia… Меня проволокло по гальке, где и оставило в покое. Я сбросил ласты и поднялся. Снял маску, вылил воду. Никто на меня не посмотрел. Толпа расступилась, пропуская, а потом вскричала. Я обернулся. Откатившись, волна оставила на ослепительном сиянии камней еще одну жертву. Надутую резиновую лягушку. «Царевну» — со вздутием короны и огромными глазами. «Лягушка» туго опоясывала девочку лет трех. Безжизненную с виду. Я отключился.

Кто-то больно хлестал меня по щекам, при этом фальшиво взывая:

— Друг? друг?..

Возмутившись, я открыл глаза. Зажмурился, открыл их снова.

— Ярик?

— Он самый! — ответил трудноузнаваемый негатив сибиряка, с которым расстались вроде бы недавно: до белизны выгоревшие волосы, до черноты загорелое лицо. С шеи свисала тесемка со знакомой свинцовой пломбой и камнем с дырочкой, который здесь называется «куриный бог». В руке большой морской бинокль. Потрясая им, он произнес:

— Все видел, друг! Как ты за жизнь боролся. Уважать тебя раньше стал, чем опознал.

— Девочка! — сказал я. — Были в одной волне. Что с ней?

Нахмурившись, он отвернулся. Я сел. Там, где выбросило «Царевну-лягушку», была толпа полуголых зевак. Руки упирались в бока, свисали жировые складки. Подбегая, любопытные пляжники наваливались передним на плечи. С набережной по отвесной, как в бассейне, железной лесенке спустились санитарки. Сверху им подали свернутые носилки. Обе были босиком, сквозь белые халаты просвечивали купальники. Вместе с носилками они исчезли в кольце толпы, которая, постояв, двинулась с ними через пляж, гремя камнями. Процессию замыкала загорелая старуха в газетной пилотке и с таким пузом, будто на сносях. Она волокла спущенную «Царевну-лягушку», ниппель которой прыгал по гальке, и, не стесняясь в выражениях, объясняла загорающим, что невестка опять заснула на солнце, потому как по ночам с грузинами ябется, а пацанку запустила, вот сын освободится на тот год, все она ему расскажет, а сами они с Донбасса…

— Откачали, — сказал кто-то, опускаясь на лежак.

— Под суд таких родителей! — раздалось в другом месте.

— Куда спасатели смотрят? За что зарплату получают? Пачками ведь тонут. Не первая и не последняя. Пачками!

От недовыясненности конкретного исхода и всеобщего абсурда солнце почернело. Я отпал, обжегся, снова сел.

— Что, друг, нехорошо? Мороженого принести? Я замотал головой.

— Образуется. Главное, ты выплыл. Спас себя. Как и положено утопающему. Теперь давай дальше выплывать.

— Куда?

— Или забыл? На твердый берег, — ответил Ярик, глядя в свой бинокль.

Ожог на плечах у него лоснился, шелушась.

— Ты посмотри… Всю неделю мертвый штиль, и вдруг… Хуячит как из пушки. Нет; чувствую, что разгуляется… Меня достало солеными брызгами. Я приподнялся, опираясь на локти. Купальщиков в море не было. Над лбами перпендикулярных волнорезов взрывались снопы искр.

— Быть шторму, — сказал Ярик, изучая горизонт. — А вот и «Адольф» идет!

Вдали за барашками виднелась белая полоска парохода, а прямо перед нами сидел мальчик, который, сожрав охапку сладкой ваты, уже достаточно долго раздражал меня акустически, без видимого смысла перетирая друг о друга пару плоских камней. Он обернулся и снисходительно поправил взрослого человека: