Сергей Юрьенен - Нарушитель границы

Ехали мы долго и неудобно. Потолок «Победы» сгибал мне голову, мякоть колена, на котором я сидел, вызвала абсолютно неуместную эрекцию, в окно, как я ни выворачивался, ничего толком было не разглядеть, кроме оттенков черноты. Ясно было, что море неблизко, и везут нас в гору. При попытке бросить взгляд сквозь заднее стекло я въехал локтем в пышную грудь славянки. «Прошу прошения», — сказал я сердито. «Ничего-ничего, молодой человек, — радушно ответила она. — В тесноте, но не в обиде. Вы поудобней располагайтесь». И подсунула под меня второе колено. Видимо, привычка ездить в туго набитом транспорте стерла у дам потребность в неприкосновенности кожных покровов. Взъехав на гору, «Победа» остановилась у обнесенного проволочной сеткой дачного участка. Хозяин запер машину в гараже, пропустил нас в калитку, которую запер изнутри, и повел вниз, крутыми каменистыми ступенями. Мы спустились глубоко, ниже террасы каменного дома, свернули налево. Выстроенный на крутом откосе, с тыла дом имел четыре этажа. За отпертой дверью тусклая лампочка осветила длинное помещение с цементным полом. Кровати стояли тесно, как в пионерлагере или больнице.

— Там, — показал хозяин, — мужская половина, здесь — для прекрасных дам. Располагайтесь. Доброй ночи! Половые половины были разделены ситцевой занавеской.

Рядом со мной разделся, бросая на меня взгляды, — унылый тип лет тридцати, похожий на неудачника, застрявшего в средней школе на должности учителя черчения. Дам было четверо, и с кровати я созерцал на занавеске стриптиз теней, которые возбужденно переговаривались, уже познакомившись.

— Неужели это мясо может кого-то возбуждать? — с отвращением прошептал мой сосед. Я молчал, поскольку — увы! Возбудило.

— Разве что грузин, — ответил он сам себе. — Для того и ездят. «Мы охотней отдаемся этим усачам, чем слюнявым ленинградцам, бледным москвичам…» Вы, конечно, знаете это неофициальное стихотворение поэта Петушенко?

Я издал звук отрицания.

— Я вам завтра перепишу, — пообещал сосед. — Мчатся беленькие сучки к черным кобелям. А? Резковато, но заслуженно.

— Я не люблю Петушенко.

— Нет? — Он очень удивился. — Кого же вы любите из поэтов?

— Например, Иосиф Бродский. Через два года постареют юноши… знаете?

— Нет. Никогда не слышал.

— Целиком неофициальный поэт. Из Ленинграда. Это про него Ахматова написала: Знаю: я и вовек не заплачу. Но вовеки не видеть бы мне Золотую печать неудачи На еще неокрепшем челе. Из нашего поколения неудачников он самый-самый.

— Вы мне завтра перепишите его стихи, хорошо? До нас, в провинции, все ведь с опозданием доходит… — Молчание, и потом смущенно: — Там, на вокзале, вы так стояли у колонны… с видом как не от мира сего, и я… Словом, вас сразу выделил. Вы ведь тоже поэт, я угадал?

— Нет-нет, — оторопел я.

— Личность, во всяком случае, творческая? С замыслом? Со сверхзадачей? Вы простите, но вы же еще совсем молодой человек, а молодость это дар… Возможность стать совершенно другим. Не как все, кто был до вас.

Я смутился.

— Это вы, должно быть, пишете?

— Да нет, — сказал сосед, — просто друга ищу. Молодого. Мне 35, и я уже погиб. Стал, как все. Но мог бы предостеречь.

— Вы чего там шушукаетесь, мальчики? — раздался игривый голос с женской половины. — Анекдот какой-нибудь хоть рассказали.

— Можно и неприличный, — поддержал еще более игривый голос.

— Оставьте нас в покое! — ответил им сосед. — О, пошлый мир сей… Знаете, а давайте завтра утром съедем отсюда и найдем себе что-нибудь более подходящее, вскладчину? Без баб. Это ведь главная опасность. О, если бы в свое время я был бы свободен от предрассудков, я бы не дал им себя изнасиловать и раздавить. Я бы защитил свою хрупкую мужественность. Я бы культивировал в себе мужчину. Ведь самые мужественные из мужчин, вы знаете, женщин бегут.

— Вот как?

— Да! Это бабское в нас притягивает к бабам, заставляя подавлять противоположные импульсы. Я хочу сказать, импульсы влечения к себе подобным, — добавил он так робко, что я невольно испытал к нему жалость. — Не приходилось ли вам читать Платона? Ах, вы, верно, спать хотите, что же это я, — всполошился он, чутко, услышав мой зевок. Нервозный. — Спокойной ночи. Разбудите меня, если проснетесь первый.

— Спокойной ночи, — ответил я.

Утром, натягивая полукеды, я взглянул на руку, свисавшую к цементному полу. На безымянном пальце женоненавистника кротко сияло золотое обручальное кольцо. Я не стал его будить. Каждый воскресает в одиночку. Высыпал на подушку полтора рубля мелочью и вышел, на цыпочках пройдя мимо дам, разомлевших в рассветной испарине.