Сергей Юрьенен - Нарушитель границы

— «Пять».

— «Зачем я тебе, такому, сдалась? Ну, кто я, сам посуди? Я ведь такое знавала, с самого детства… А кем только не перебывала до «чистого» производства! И полы мыла, и улицы мела. Даже армию я отслужила. Да. Вольнонаемной. А ты, ты студент. Вся жизнь перед тобой. Ты уж не сердись, Алеша, но я знаю, о чем говорю. Нет. Давай лучше делом займемся, а то времечко уходит зря». Она боднула меня бедрами, но я остался безучастным. «Да», — упрямо сказал я. «Господи, ну зачем?!» — «Затем, что в тебе есть небо». — «Что-о?» — «Небо», — повторил я. «Ты, верно, перетрудился, Леша. Мелешь невесть чего. Не хочешь меня, так поспим давай немного». «Я хочу, — сказал я, — но я и на всю оставшуюся тебя хочу». Сотрясая комнату, за окном прошел первый утренний трамвай. Она откинулась на подушку и, раскрыв выбритые для меня подмышки, подложила ладони под голову. «Поздно уже». «Можно сказать и рано». «Я, мой мальчик, не об этом. Беременная я».

Моя ладонь продолжала, как ни в чем не бывало, ласкать ее грудь, но восстановить разом упавшую эрекцию я не мог. С другой стороны, живот был у нее нормальный. Впалый. «Еще ничего не видно, — ответила она на взгляд, — но третий месяц уже пошел». «Ты врешь!» «Говорю, как есть. По-твоему, почему я давала кончать в себя?» «Почему?» «Поэтому. — И добавила: — Мальчик». Оскорбленно я выдернул обманутый свой член и отвалился на соседний матрас. «Обиделся. Тебе бы радоваться, а не дуться. Когда ты еще встретишь такую. Чтобы кончать внутри без риска влезть в хомут». «От кого ты беременна?» «От Святого Духа, от кого». «Аборт сделаешь». «У меня их уже столько было! еще один, и все, конец» «В каком смысле?» «Родить не смогу». «Родить… Как будто в жизни это главное!» «Для кого как, а для меня да. Не понимаешь ты, Алеша. Позади меня такая пустота, что удавиться легче, чем жить. Ну, кто я? А рожу, так хоть матерью кому-то стану». «Позади меня тоже пустота. Но папашей становиться я не собираюсь. Что? От тоски размножаться дальше? Нет уж. Мы с моей тоской как-нибудь в одиночку проживем».

«Тебе легче. Вам, мужчинам, вообще легче. Легкий вы народ в отличие от нас — от баб». «Ты не баба». «Баба, мой мальчик. Баба». «Ладно, — признал я. — Die ewige Weibe. Раз уж ты так настаиваешь». «Это по-каковски?» «Вечная женственность значит. На языке твоего фатера». «Вот я и говорю, — вздохнула Эльза. — Образованный уж больно…»

Перед тем как уйти навсегда из моей жизни, Эльза вспомнила, что забыла полить цветы. Провалявшись целый день взаперти «под медведями», я спохватился, что скоро на вокзал, а цветы так и не политы. В гостиной их было много. Хозяева, видимо, были неплохие люди. Во всяком случае, им хватало провинциальной непрагматичности на то, чтобы ухаживать за этой комнатной — абсолютно бесполезной — формой жизни. Под большие горшки были подставлены супные тарелки, под маленькие — блюдечки. У моей бабушки тоже были цветы. Она кормила голубей и воробьев. До войны у нее был даже кот, но после того, как во время блокады его съела соседка, бабушка своих кошек не заводила, только чужих подкармливала, вынося на лестницу блюдечки с молоком. Вспоминая обо всем об этом, я старательно поливал сухую землю в горшках из носика темно-зеленого эмалированного чайника, когда в дверь постучали. По рассеянности я открыл без предварительного вопроса. На пороге стоял мрачного вида увалень. В руке он держал сложенную детскую коляску. Новоприобретенную.

— Михаил, — пробурчал он. — Ее, что ль, нет? Не надо было открывать!..

— Кого?

— Моей, ну? Эльзы.

— Эльзы? Так она же в день работает? Увалень смутился, выразив это тем, что перевалился с боку на бок.

— В день, — признал он мою правоту.

— Что же, вы забыли?

— Да не! Не… Я тут вот в «хозяйственном» вашем три часа отстоял. Так, думал, воды попить у вас. Вдруг, думаю, приехали. Коляски в «хозяйственном» выбросили. Дай, думаю, возьму.

— Впрок?

— Как? Ну да. Вдруг пригодится.

Я вынес ему стакан воды из-под крана. Помутневшие в духоте отстоянной очереди глаза будущего папаши с каждым глотком прояснялись, но эта ясность была нехорошего свойства. Он на глазах становился подозрительным. А ручищи имел здоровенные. Металлическая пыль несмываемо въелась в поры кожи, а на запястье след недавно выжженной наколки, еще разборчивой: «Нет в жизни счастья». Теперь он его обрел, но в пору юности, видимо, тоже овладевали приступы мировой тоски. Он вернул мне стакан.

— А вы…

Я поднял брови, выказывая интерес к предстоящему вопросу, который, пусть и неуклюже, но прозвучал: