Сергей Юрьенен - Нарушитель границы

— Das Geheimnis.

— Что значит?

— То и значит… — Немецкой бонны не было.

— А у меня тем более. Сам всё у себя в Сибири, сам… Мы поднялись на первую площадку. Одуряюще пахло цветами. Я поднял голову, на лоб упала тяжелая капля. Сразу за этим черное небо разверзлось со страшным грохотом. Мы было припустили, но через два марша, мокрые до нитки, захлюпали в нормальном темпе. Лило так, что можно было захлебнуться. Трудно было идти. Навстречу по ступеням бурлила вода. Я выхватил из водопада сбитую магнолию. Отлепил рубашку и спрятал цветок за пазуху. Лестница кончилась, наконец. Высоко над нами листва издавала незнакомые звуки — гулкие, жесткие, субтропические.

Он вынул ключ и открыл дверь. Он снимал терраску на сваях в нижней части города, недалеко от морвокзала. С отдельным входом, к которому мы долго пробирались под дождем сквозь лабиринт хибар и хижин. Не зажигая света, разделись, выжали на двор одежду, разложили на половицах под раскладушкой намокшие деньги, паспорта и магнолию, которую я донес.

— Шоколадку хочешь?

— Экономь.

— Да слишком много закупил.

— Давай… Он разломил в фольге.

Мы стояли, голые, перед открытой дверью и, глядя на завесу дождя, жевали сладкую горечь.

— Занимай раскладушку.

— А ты?

— В лодку лягу. Он вывалил из рюкзака груду резины. Насос всхрапывал так, что в переборку постучали.

— Немцы, — объяснил он мне соседей. — Даже на курорте режим свой соблюдают.

— Из Дойче Демократише?

— Из Казахстана. Те в гостинице «Рица» живут…

С деликатной настойчивостью «наши» немцы постучали еще раз, но мы, меняясь, докачали. Повернуться на терраске стало невозможно. Я похлопал по надутой резине. Было туго и прочно. Воняло синтетикой.

— Хипалон, — сказал он с гордостью.

— От слова хиппи? — Голым задом я отсел на алюминиевые трубки, пружины и брезент. — Слушай. Давай все к черту переиграем, а?

— То есть?

— Совершим круиз до Батуми. На обратном пути сойдем в Сухуми. Посетим этот хваленый обезьяний питомник. Дачу Сталина в Пицунде. Сьездим в самшитовый заповедник, на Ахун-гору, и еще выше — на озеро Рицу. Вернемся по Военно-Грузинской дороге и выкрадем Динку.

— А потом?

— А потом загуляем.

— А после?

— Вернемся в МГУ. Пять лет учебы впереди и вся оставшаяся жизнь. Ярик? Мы же ничего еще не знаем! Страны, которая досталась. Одной шестой… Твой выбор, — сказал я, — кажется мне преждевременным. Даже в случае удачи до конца жизни у тебя на этом месте будет «белое пятно».

— Об этой стране я знаю всё, — отрезал Ярик.

— Вот так, да?

— Да! Знаю предел ее падения, и этого достаточно. Что же касается пейзажей, тут я равнодушен. И потом вовсе не «до конца жизни». Я вернусь.

— Нет, — покачал я головой. — Никогда.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что в одном они, мне кажется, правы.

— Это в чем же?

— В том, что коммунизм непобедим. Он швырнул в меня чем-то, что оказалось мотком нейлонового троса. Для альпинистов штука. С железными защелками. — Лучшее средство от пессимизма, — сказал он. — Петлю сам сделаешь или помочь? Я отбросил моток. От удара в дощатую стену терраска сотряслась, а вслед за этим снова постучали.

— А вы заткнитесь там, капитулянты. Энтшульдигунг! И гуте нахт! — Растянувшись в надувном своем ложе, он стал высвистывать нечто воинственное. Потом и запел: Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren…

— He дразни. Они тут не при чем. Он перестал. — Ты прав. Никто тут ни при чем. Особенно, геноссе из Казахстана… Выпить хочешь?

— А есть? Перегнувшись за борт, он нашарил бутылку и вытащил зубами пробку. — Стаканов, правда, нет…

Я глотнул из горлышка.

— Неплохое вино.

— Еще бы! Крымское марочное. «Черный доктор».

— «Черный»?

— Так называется. Примем без объяснений. Примешь? Я снова взял бутылку, приподнялся на локте.

— Пей-пей, — сказал он. — Хорошо, как превентивная мера. Черный Док нас вылечит.

— Думаешь?

— От всех болезней. — Он взял бутылку. — Не только от простуды. Верно ведь, Док? От коммунизма тоже. Только он и сможет — черный.

— И где ты его найдешь?

— Да уж не в Африке…

— В Доминиканской республике?

— Где-нибудь да найду. А ты, наверно, в чехов веришь? В социализм «с лицом»?

— Не знаю… Не особенно. Дед мой до октября семнадцатого, — сказал я, — у Милюкова в партии был. В «конституционно-демократической».

— А после октября?

— А после говорили так: «Кадет — на палочку надет». Подразумевая штык.