М. Стедман - Свет в океане

За столом возле стойки дежурного сидел Септимус Поттс и помогал заполнять бланк, вспоминая некоторые детали о своем зяте. Он сумел восстановить в памяти полное имя Фрэнка и дату его рождения — они фигурировали на квитанции, выданной при изготовлении надгробия. Что же до места рождения или имен его родителей…

— Послушайте, молодой человек, вряд ли у кого возникнут сомнения, что родители у него были. Так давайте из этого и будем исходить! — заявил он не терпящим возражения тоном, который выработал за долгие годы занятия бизнесом. Констебль Гарстоун, не зная, что возразить, предпочел согласиться, что для возбуждения дела против Тома этого будет достаточно. Дата исчезновения Фрэнка сомнений не вызывала: День памяти 1926 года. А как быть с датой смерти?

— Об этом вам придется спросить у мистера Шербурна! — скривившись, ответил Поттс, и в этот момент в дверях показался Билл Грейсмарк.

Септимус обернулся, и несколько мгновений оба старика смотрели друг на друга, как разъяренные быки.

— Я позову сержанта Наккея. — Констебль вскочил так проворно, что невольно опрокинул стул, который с грохотом стукнулся об пол. Торопливо постучав, Гарстоун скрылся за дверью кабинета и через мгновение появился снова и пригласил к сержанту Билла, и тот решительным шагом проследовал мимо Септимуса.

— Вернон! — обрушился он на сержанта, едва закрылась дверь. — Я не знаю, что тут у вас творится, но требую, чтобы мою внучку немедленно возвратили матери! Да как вы могли?! Боже праведный, ей же нет и четырех лет! — Он махнул рукой в сторону приемной. — Конечно, все, что случилось с Ронфельдтами, очень печально, однако же это не дает Септимусу Поттсу никакого права забирать мою внучку!

— Билл, — произнес сержант, — я понимаю, как это тяжело…

— Черта с два ты понимаешь! Это уже ни в какие ворота не лезет! И устроить такое только со слов женщины, которая уже несколько лет не в себе!

— Я плесну тебе немного бренди…

— Не нужно мне от тебя никакого бренди! Я прошу всего лишь проявить здравый смысл! Неужели это так сложно?! С каких это пор ты отправляешь за решетку людей по безосновательным обвинениям… сумасшедшей?

Наккей сел за стол и повертел ручку.

— Если ты имеешь в виду Ханну Ронфельдт, то она ничего не говорила против Тома. Все начал Блюи Смарт — это он опознал погремушку. — Сержант помолчал. — Изабель вообще не проронила ни единого слова. И отказывается давать показания. — Разглядывая ручку, он добавил: — Тебе не кажется это странным, если речь идет об ошибке?

— Понятно, что она не в себе после того, как у нее отняли ребенка.

Наккей поднял глаза.

— Тогда объясни мне, Билл, почему Шербурн не отрицает этого?

— Да потому что он… — начал Билл, но осекся, когда до него дошел смысл сказанного. — Что значит — не отрицает?

— Он сообщил, что к острову прибило ялик, в котором находился младенец и мертвый мужчина, и он настоял, чтобы они оставили ребенка. Он думал, что мать утонула, потому что ребенок был завернут в женскую кофту. Сказал, что Изабель хотела заявить об этом, но он не позволил. И считал ее виновной, что у них нет детей. Судя по всему, потом было сплошное вранье! Мы должны во всем разобраться, Билл. — Он помолчал и, понизив голос, добавил: — И еще остается неясным, как именно умер Фрэнк Ронфельдт. Кто знает, что еще скрывает Том Шербурн? Это очень запутанное и неприятное дело!

Город бурлил от волнения. Как выразился в беседе с коллегами в баре редактор «Саут-вестерн таймс»: «Это все равно, как если бы сюда заявился сам Иисус Христос и угостил нас пивом! Тут и воссоединение матери и ребенка, и загадочная смерть, и расщедрившийся, как на Рождество, старина Поттс… Такого в наших краях еще не было!»

На следующий день после возвращения ребенка дом Ханны был по-прежнему нарядно украшен лентами из цветной бумаги. Новая кукла с точеным фарфоровым личиком одиноко сидела в кресле, удивленно глядя на мир широко раскрытыми глазами. Часы на камине равнодушно отсчитывали минуты, а из музыкальной шкатулки слышалась мелодия колыбельной, которая почему-то казалась зловещей. Но все эти звуки перекрывали громкие крики, доносившиеся с заднего двора.

На траве надрывался в плаче ребенок с перекошенным от страха и злости лицом: кожа на щеках была натянута, а крошечные зубки сверкали, как клавиши миниатюрного пианино. Она старалась уползти от Ханны и вырывалась каждый раз, когда она пыталась ее поднять, и снова заходилась в крике.