Елена Костюкович - Цвингер

На каждой новой встрече Виктор обстреливает собеседника информацией и вкладывает в руку каждому переговорщику буклет с резюме, сведениями об авторах, с отрывками переводов. В присутствии Бэра работа не меняется. Но эффективность встреч при Бэре возрастает. Хотя и нервное напряжение у Виктора возрастает тоже.

Все партнеры, естественно, и сами валятся с ног. То есть не валятся, а оседают, как куча тряпья, по другую сторону столика. На минуту-другую удается собраться с мыслями, восстановить историю. Но через секунду после первого всплеска больше уже ни на что сил нет.

Чтоб воскресить их к жизни, первое — проронить полфразы на узколичные темы. У кого дочка в прошлом году поступала. А у кого была, наоборот, беременна. Собеседника реанимировать — встрепенется и как минимум кивнет, что готов принять имейлом текст книги и подборку пресс-ревю.

Но с каждым годом Бэру требуется больше подпорок. Бэр теперь как Гёте. Когда Гёте стало под семьдесят, путешествуя по Италии, он злобился, что не может сосредоточиться. «Я вынужден интересоваться денежным курсом, менять, расплачиваться, все это записывать, делать пометки. А желаю я только размышлять, пестовать свои желанья, что-то задумывать, приказывать…» — брюзжал веймарский мудрец.

Ну, раз так, то и Бэр, сатрап, тоже завел себе живой хард-диск.

Ничего. Виктор согласен. Только отоспится… Или отплачется… Мама. «Тайны московского двора». Ульриху сказать, что тайны тридцатилетней давности разоблачены. Что догадка его подтвердилась. А где телефон? За ним же лез? Позвонить нужно Ульриху? Ничего, что на дворе ночь.

Погоди. Что ты? Как же можно говорить Ульриху, что ты знаешь фактического убийцу? Лёдик-то, даже болтун Лёдик, Люку любивший, как собственную дочь, даже Лёдик в свое время на разговор с Ульрихом не отважился.

Поберег Ульриха? Если так, Виктор теперь обязан вдвое беречь, втрое беречь. Ульриху восемьдесят пять. Нет-нет, знаешь, Вика, кому это известие послано?

Оно послано тебе. Так-таки тебе, Гамлет. Думай теперь на шатучих подмостках. Нафаршированных.

Рукоять меча в чьей ладони? Именно в твоей.

А старика от этого огради.

Только спросим, не нашлась ли Мирей и до чего он там доразмышлялся над своими грибницами.

Наконец, кровавя руки (в рюкзаке остроугольные какие-то папки), Вика нашарил телефон, включил и, вместо того чтобы вызванивать Ульриха, сразу же надавил на отбой звонка.

Посмотреть сначала сообщения.

Несколько звонков от Бэра. Ага, прилетел уже, разобрался с крысой. И, господи, что это! Это же звонок Мирей. Звонила Мирей!

Автоответчик, сдавленный голос Мирей. Плачет. Или смеется?

«Виктор, слушай автоответчик. Где же твой (задыхается)… Где твой ответ. Жду…»

Обрывается… Прослушал остальные сообщения — из химчистки, из книжного магазина насчет презентации. Никакого другого звонка Мирей. Ну что она? Разревновалась, наговорила что-то в запале? Вытерлась запись?

Ох, поскорее бы ее найти и уладить с ней.

Интересно также, как там дела у тоненькой Наталии.

С ней тоже надо помириться…

Хотя какие сейчас звонки, ночь на дворе!

Продолжает жать на кнопки, стоя посередине тротуара. Переулок ожил, автомобиль за спиной визжит. Виктор отпрыгивает, не отрывая глаз от экрана. Все это на Бетманнштрассе, на ночной улице Франкфурта, у двери в «Хоф».

Чуть не проткнув Вике глаз обжеванным карандашом «Фабер», запинаясь о надеваемый на ходу мокасин при выкарабкивании из такси, на него плавно пикирует, чертыхнувшись, начальник и руководитель, узурпатор постели, генеральный директор литературно-архивного агентства «Омнибус» Дэвид Ренато Бэр.

Как обычно, летит всей тушей, не разбирая пути, будто ему наподдали пинка в задницу буквально пару секунд назад.

Боже, как одет Бэр нелепо на этот раз.

С Бэром вообще надо быть готовым ко всему. Иногда он является павлином, в драдедамах-альпака, из Венеции или Парижа. А другой раз в непромокаемом, непродуваемом жилете с тысячью карманов, похожих на патронташ. Это из Израиля.

Бэр сейчас полуобнажен. В микроскопической майке. Не успел переодеться из Гонконга, где жуткая жара. Покрыт заклякшим потом: протомился тридцать четыре часа в невентилируемом самолете.

— Что же это вы в столь виде некошерном? С круглого стола? Как прошло выступление?

— А усищи где? Вы что, уже не голосуете за левых? Какой там круглый стол, Зиман. Не был там я. Фершпейтунг. Не много потерял. Там, похоже, имел место скандал. Все сам Йошка смодерировал. А меня, как водится, спасли сверхъестественные покровители. Талибанские посланцы действительно приходили мстить за карикатуры на пророка. Пронырнули в зал. Так я рад, что судьба рассудила за меня.