Елена Костюкович - Цвингер

— Старое поколение вымерло.

— Среднее тоже редеет. У кого инсульт, у кого инфаркт. А ведь это мое поколение.

— Рано, — пробормотал Бэр. — Рано вам иметь такие болячки. И мама ваша слишком рано погибла. Я встречался с Лючией в свое время, рассказывал вам, Зиман?

— Только сказали, что фамилию знаете…

Как это, Бэр опять перешел с рабочей тематики на личное? До разговора в аббатстве Неза этого с ним вовсе не бывало. А уж о маме я вовсе не помню, чтобы он упоминал. Стал сентиментален? Или… мои вчерашние догадки… Брось, Виктор, бред. Бруд, брод, брад.

— Я Лючию помню. Рано она погибла. А нет — сидела бы тут во главе какого-нибудь из самых видных столов. Ее поколение, то есть и мое, на мировой арене оказалось с огромной форой. Старших братьев выбило войной, или они не доучились.

— Я тоже думал. Даже вообразить не могу это состояние, когда такое море возможностей.

— Да, мы забрали все. Вашему поколению, Зиман, уже, можно сказать, ничего не досталось. И сегодня наши годы рождения все еще у власти. Хотя нам место в богадельнях. Между тем мы до сих пор у руля. Я не имею в виду в правительствах, хотя и там везде мы. Я имею в виду в культурной власти. Директорами библиотек, завкафедрами, завпроектами. Еле-еле начинаем вам кресла освобождать. Вот и я состариваюсь. Намерен передать вам в руки полностью агентство.

— Господь с вами, предпочту умереть от голода, чем от такого беспокойства. Не отдавайте мне ничего. Это я вам отдать, кстати, кое-что должен. Чемодан ваш.

Вика опять плывет, как в тумане, в облаке измотанности. Надеется, что Бэр уловит намек, выпустит Вику из лап и он полчасика подремлет.

Но не тут-то было. Еще чего!

— Даже хорошо, что сразу в Москву лечу и не иду на ваши скучные встречи сидеть в павильонах! Уже не те собеседники и издатели не те.

— Да… Им подавай неизданные рукописи Хемингуэя, о которых пустил слух Карлос Бейкер. Несуществующие.

— Берите выше! Им эзотерические сенсации требуются! Собственноручное письмо Иисуса Христа к царю Авгарю. Дневник Марии Магдалины. В издательствах год от году все хуже, маркетинг идет войной на каталог, эдиторы обожествляют эзотерику, жонглируют символами, хотя не понимают их. Вот вам и смена поколений.

— Но только что вы жаловались, что поколения не сменяются. От какой же чумы помирать? Что-нибудь все-таки одно, пожалуйста.

— Нам пора уходить… Но перед уходом пусть бы вы от нас хоть чему-нибудь поучились. Существует теория, что только те идут хорошей дорогой, кто вовремя выслушал отцовский совет.

— У меня отца не было, как известно.

— Да и у меня отца не было, как известно. У вас как минимум был дед.

— Это правда. А как максимум, вице-отцов было целых три. Дед, Плетнёв и, естественно, мой отчим Ульрих Зиман.

— С прекрасной профессией шифровальщик. Жаль, что вы не пошли по его стопам, Зиман. Для агентства было бы полезно.

— Он не виноват. Он как раз советовал, пытался приохотить. Обучал шифровке по своему обожаемому словарю братьев Гримм. Немецкому языку меня учил по ходу дела. Поскольку Якоб Гримм скончался прямо посередине статьи Frucht , отчим настаивал, чтоб я сам предложил вариант, как этот Frucht был бы дописан Гриммом, если бы Гримм не умер. Восстановить логику мысли, реконструировать неродившийся текст. Допытчивость и глубину прививал, как мог.

— Лучшее, что может передать сыну отец. Потому из вас и вышел архивщик.

— Трудно сказать. Сумасшествие он мне точно привил, вот главный Frucht . Хотя я и до Ульриха был ненормальным. Выучил наизусть энциклопедию «Птицы Европы». Срисовал ботанический опознаватель. Чертил на ватмане раз в неделю футбольный чемпионат, каждый раз ирреальный. Заполнял телефонную книжку телефонами богов: телефон алжирского бога, телефон болгарского бога, телефон вьетнамского бога и дальше по алфавиту. Надо будет срочно обратиться — вот, в любой стране известно, какому богу звонить.

— Поразительно. Вы допускали, что можете оказаться в другой стране. Из СССР никто же никуда не выезжал.

— Я с семи лет ждал, что мы с мамой уедем во Францию. Научился ждать. Это длилось три года. Превратилось в идею фикс. Изобрел себе герб с буквой «Ф».

— Фрухт?

— Франс. И везде этот герб рисовал: на учебниках, на пенале, на парте. Почему-то больше всего манил Алжир, барханы, океан.

— Океан не там, а в Марокко.

— Думаю, я путал по малолетству. Алжир! Французы оттуда уходили как раз, а я мечтал: может, мне повезет? Может, передумают? Города с роскошным «Ф»: Джельфа, Айн-Дефла… Финики, фиги. Я написал алжирскую автобиографию. Верный слон, став на колени, вынимал из моего тела отравленные дротики. Кончалось в духе чьего-то очаровательного: «заблудился в пустыне, там меня съел лев, там меня и похоронили…» Бэр, знаете что? Нужно обсудить кое-что о Стенфорде.