Белва Плейн - Бессмертник

Он ее не прерывал, сказать было нечего. Она расплакалась.

— Мори! Самое ужасное, что и с тобой могло случиться то же самое! Вдруг вместо Скорцио арестовали бы тебя?! Провести в тюрьме годы и годы жизни! Ты — и вдруг тюрьма! Наша жизнь, семья, все разрушится…

— Скорцио не проведет там ни года, ни дня. Его выпустят под залог. Вероятно, уже выпустили. А через несколько недель обвинение снимут за отсутствием улик.

Она ошарашенно уставилась на него:

— Ты имеешь в виду, что они заплатят? Судье или еще кому-то?

— Именно. Так это и делается.

— И по-твоему, так и надо?!

— Разумеется, нет. Будь моя воля, я бы жил иначе. И буду жить иначе — при первой же возможности. Но пока…

— Ты к ним вернешься?

— Пока — да.

Зазвонил телефон. Он передал ребенка Агате.

— Это меня. Дадут новый адрес на завтра.

С тех пор как Эрик начал ходить, на полу всегда были разбросаны игрушки, и в квартире царил чудесный, живительный беспорядок, доставлявший Мори несказанное удовольствие. Но он никогда заранее не знал, какую картину застанет дома. Агата могла возиться с Эриком на полу, среди груды кубиков, и их воркование — матери и сына — достигало его слуха прежде, чем он открывал входную дверь. Еще его иногда встречал вкусный запах какого-то острого, иностранного блюда: Агата постепенно становилась отличным специалистом по греческой стряпне.

Но порой дом встречал его иначе. Темная кухня, полуосвещенная гостиная, мокрый до ушей Эрик надрывается от крика в манеже. И в забытьи, поверх покрывала, лежит Агата. Мори никогда не знал, что ждет его дома.

Он купил книгу про алкоголизм. Четыре дня собирался с духом и купил. Развернув обертку и положив книгу возле себя на сиденье машины, он понял, что признался себе в самом страшном.

Помимо прочего автор книги советовал не терять терпения, не выходить из себя: все равно этим ничего не добьешься. Легко сказать! И все-таки Мори был вполне терпелив. Впрочем, она не вела себя вызывающе, не была плаксива или агрессивна. Просто засыпала дурманным сном. Нездоровым сном — это он знал твердо. Еще он знал, что люди пьют, чтобы утопить в вине свои заботы и тревоги. Похоже, иначе его жена со своими тревогами справиться не могла.

— Елена спросила меня сегодня, где ты работаешь, — сказала она однажды. — Я уверена, они что-то заподозрили. Даже если бы у меня завелись подруги здесь, по соседству, мне было бы стыдно с ними общаться.

А как стыдно, как тяжело было ему вспоминать чем, какой жизнью поступилась Агата ради него: белые особняки, благородная старина, гордое достоинство. И вместо этого… А всему виной он, он один.

Однажды он еще с лестницы услышал счастливый лепет Эрика и понял, что малыш сидит на высоком стуле и радостно размазывает по нагруднику пюре из моркови или шпината. Бросив плащ на стул, Мори поспешил на кухню. Эрика кормила Айрис.

— Где Агги? — испуганно спросил он.

— Не беспокойся. Она прилегла. Голова чуть-чуть разболелась. Я велела ей лечь и сказала, что покормлю Эрика сама.

— Не ври, Айрис. Нечего ее покрывать. Она снова пила, и ты это прекрасно знаешь.

— Ну, вот и доели, — обратилась Айрис к малышу. — Давай тетя Айрис вытрет тебе ротик, и мы поедим персики.

— К черту! — Мори в сердцах хлопнул кулаком о колено. — К черту все! Тысячу раз!

— Не надо, Мори, не сейчас. Разрядишься позже. Ты напугаешь Эрика.

Мальчик смотрел на него, позабыв о ложке. Мори вышел из кухни. В ванную. Потом в гостиную. Встал у окна и уставился в никуда. Приоткрыл дверь в спальню; было темно, и лица Агаты он не разглядел. Она лежала, свернувшись калачиком, колени у подбородка. «Словно плод в утробе», — с отвращением подумал он и подошел ближе. Рука с обручальным кольцом откинута на подушку. Что-то заставило его дотронуться до этой руки, проверить — шевельнется ли. В нем мешались гнев, жалость, горечь. И он был не в силах распутать этот клубок.

Он вернулся на кухню. Айрис посадила ребенка в манеж. Эрик сыт и поиграет спокойно по крайней мере полчаса.

— В холодильнике пусто. Только жареная курица. Но Агги, наверно, хотела оставить ее на ужин. А сейчас ни то ни се — половина пятого.

— Сделай яичницу. Я в общем-то не голоден. Надеюсь, ты тоже. — Он знал, что говорит грубо, хотя не хотел ее обижать.

— Я сделаю омлет, — предложила Айрис.

— Все равно.

Ели молча. Мори вдруг ощутил, как он толстокож, как погружен в собственные неурядицы.

— Айрис, у тебя же семестр кончился. Как дела? — спросил он.