В. Коваленко - Внук кавалергарда

— Вот так горбатых лечат! — сказал свою любимую присказку Николай и подмигнул ошарашенному и онемевшему от произошедшего за долю секунды старику. Старик очумело барахтался на полке, пытаясь встать на ноги.

Но тут скрипнула певуче дверь, и Николай, порывисто обернувшись, встретил долговязого прямым ударом в лоб. Поймал разом обмякшее тело, затащил в купе и положил на ноги уже очухавшегося кучерявого, поднимая с пола им же оброненную финку. От греха подальше.

— Мы же ничего, мы просто… — умоляющим голосом пытался он что-то сказать, но тут же замолчал, наткнувшись на беспощадно жесткий взгляд Николая.

— Ну, ты настоящая жена офицера, — прижимая к груди вдруг неожиданно расплакавшуюся Машеньку, нежно говорил он ей, гладя по русым волосам.

— Ты всегда так, оставляешь меня одну с уродами, — всхлипывала она, тормоша Николая за плечо. — Он же меня, идиот, чуть не зарезал.

— Кишка слаба у живодристика, да я же всегда рядом с тобой, милая, никогда и никому я не позволю тебя обидеть. А теперь ступай, Машенька, к проводнице, вызывайте дежурную милицию с первого вагона.

Машенька, не переставая всхлипывать, неловко перешагнула через тела лежащих друг на друге горе-налетчиков и пошла к проводнице.

Николай присел на корточки перед пожилым и похлопал отрезвляюще по расписанной шрамом щеке:

— Вставай, дядя, приехали!

Фраер заурчал, приходя в сознание:

— Ты чего, орел, мы же хотели пошутить? — промямлил он и подавился кашлем.

— Я тоже пошутил, — разжимая пальцы старшего и вытягивая выкидной нож, ответил улыбчиво Николай. — Ничего у нас шуточки, верно! Правда эта хохма едва тебе жизни не стоила. А еще раз так пошутишь, башку оторву. Все понял, шутник хренов?

Старший попытался вместо ответа левой рукой ударить Николая, но офицер мгновенно нажал ему пальцами на сонную артерию, после чего ретивый блатной обмяк и уронил голову на грудь.

Прибежавшие два сержанта милиции очень оперативно повязали налетчикам ласты и уволокли их в свою вагонную кутузку.

Под Омском старик, стоя уже на перроне, долго прощался с Николаем, не выпуская его руку:

— Так не забудь попроведовать меня, в деревне у любого спросишь, где живет Рудявко, и тебе покажут. Я всегда буду рад. Встречу, как мил гостей.

А потом Николай еще долго с подножки вагона махал ему рукой. Не веря в то, что жизнь еще когда-нибудь сведет их вместе.

Через несколько дней они с Машенькой стояли на перроне города Самары и дожидались оренбургского состава. Не доезжая до Оренбурга, вышли на станции Сорочинская и, сторговавшись с водителем красных «Жигулей», глубокой ночью приехали в деревню Николаева детства. И не раздеваясь, дико уставшие, завалились спать. А днем Николай отдирал с окон прибитые им же самим доски, а Машенька, мурлыча песенку, хлопотала по избе. И было все так, как бывает у людей, которые очень долго не были дома. Подходили соседи и знакомые и, узнавая его, как-то шутливо-радостно здоровались с ним. Николай восторженно ручкался с ними и приглашал земляков повечеру к нему в гости, отметить их долгую разлуку.

Женщине приснился страшный сон из прошлой жизни. Будто приехали они с двоюродной сестрой в Оренбург и зашли в кафе пообедать. И тут подсели к ним за столик еще двое, парень и девушка. Затем в каком-то сумрачном помещении появился горбун и с ним длинноволосый колченогий парень с золотыми зубами. Они стали приставать к сестре, она отчаянно сопротивлялась и обреченно кричала. Затем золотозубый толкнул ее, и она, взмахнув руками от потери равновесия, упала, ударившись виском о железный ящик, стоящий тут же. Сестру утащили волоком в соседнюю комнату. Ей же дали стакан какой-то сладкой воды и силой сделали укол наркотика в вену. После чего она провалилась в темноту. К ней пробивался только зовущий голос сына:

— Мама, мамочка, вернись!

И она проснулась. Какое-то время с удивлением и испугом рассматривала комнату, в которой находилась. На кроватях спали три женщины. Она встала и подошла к зарешеченному окну. Наступало нежное весеннее утро.

Вдали, как в мареве, виднелись высотные многоэтажки, а за парком — приземистая церквушка с высокой звонницей.

Проснулась одна из женщин. Подошла и встала у нее за спиной, смотря в окно, стала расчесывать свои волосы.

— Где я? — обернулась Анна к ней.

— Где! Ясное дело, в психушке, — буркнула та безразлично. — А ты что, уже очухалась? — спросила без прежнего интереса.

— Как я сюда попала?