В. Коваленко - Внук кавалергарда

— Много неясного. Да предъявить им по истечении такого срока будет практически нечего.

— Ты же сам говорил, что есть преступления, не имеющие перед уголовной ответственностью срока давности, — искренне возмутился Егор Михайлович.

— Да, есть! Но доказательств их вины у нас нет. Если только не задержим на наркоте. А так все дело пойдет корове в зад.

— Да что же это такое? — снова возмутился Егор Михайлович, разведя обескураженно руками. — Убийство есть! Похищение человека есть! Использование неизвестного психотропного материала и наркотиков есть! А он, понимаешь ли, не может уголовного дела открыть? Ну, чудеса в решете, да и только! — метался по кабинету и горячился главврач. — Да чего вам еще-то не хватает? Какую ерунду они еще должны натворить, чтобы упечь их туда, где Макар телят не пас. Причем давно заслуженно. Ну и суд ведь у нас разгуманнейший во всем мире, — махнув рукой, упал в сердцах в кресло. — Ну и дела. А как же свидетель? — без надежды, кислым голосом спросил он у следователя.

Владимир Павлович взял со стола свою шляпу и, размахивая ею, пояснил возмущенно:

— А свидетеля ты не трожь, это наш главный козырь в борьбе с преступниками. Когда, кстати, ты ее выпустишь отсюда, из своего зверопитомника?

— Как только, так сразу, — разочарованно буркнул главврач.

Владимир Павлович посмотрел на притихшую, а вернее сказать, замороженно сидящую Анну, подмигнул ей, указав головой на врача, сказал, надевая шляпу:

— Я серьезно у тебя спрашиваю, когда ты ее выпи шешь?

Егор Михайлович, как бы шепча про себя молитву, пошевелил губами и, посмотрев сухо на следователя, вяло ответил:

— Сдаст анализы, пройдет медаппаратуру, а также тесты, и свободна.

— Ну, и слава Богу! — вздохнул следователь. — Мне еще надо доложить начальству, взять командировочные в Оренбург, заказать билеты на самолет и выпросить напарника для ведения дела по месту преступления, а вы, — обратился он к сжавшейся Анне, — подумайте, повспоминайте, может, что еще было? И он, поправив шляпу, пошел к двери, не оборачиваясь, бросил шутливо врачу: — А ты мне еще на площадке попадешься, там на перекуре мы с тобой и потолкуем по-свойски.

— Вали, вали, шпана прокурорская, — безобидным тоном крикнул ему вслед Егор Михайлович, пересаживаясь в свое кресло за столом.

Неделя была заполнена всяческими процедурами, сдачей анализов и беседами с врачами. А через неделю пришел следователь вместе с молоденькой девушкой.

— Познакомьтесь, — представил он ее, — Епищенко Римма Афанасьевна — мой помощник по вашей трагедии.

Девушка молча передала Анне гостинец, кулечек с яблоками, и улыбнулась приятно.

— У вас есть еще какие-нибудь дополнения к рассказанному вами на предыдущей встрече? — пропуская первыми Анну и Римму в кабинет главврача, поинтересовался Владимир Павлович.

— Да, есть, — присаживаясь в предложенное следователем кресло, сказала Анна. — У златозубого, которого так и называл горбун, был пистолет.

— Откуда вы знаете?

— Он бил рукояткой пистолета сестру по почкам. Вы мне верите? — открыто посмотрела она в глаза Владимира Павловича.

— Если не фантазируете, не выдаете желаемое за действительное, то верю!

— Зачем мне это? — удивилась она.

— Не знаю, — откровенно признался следователь. — Да, впрочем, что это я, извините! Скажите, документы у вас какие есть при себе?

— Она пожала плечами:

— Я не знаю.

— Да нет у нее ничего! Кроме больничной карты с вымышленной фамилией, — вступил в разговор Егор Михайлович.

— Возьмем справку из прокуратуры, а уже в Оренбурге восстановим паспорт, — певуче вставила Римма Афанасьевна.

— Так и поступим, — согласился Владимир Павлович. — На послезавтра готовьтесь к другой ипостаси, — сказал он Анне, открывая створку окна. — Какая буйная весна. Кажется, весь мир ожил и все купается в солнце. Даже работать не хочется, а хочется быть на природе, в лесу и слушать птиц, — шумно вдыхал он утренний свежий воздух.

— Это все лирика; скажи, когда тебя домой-то ждать? — отрезвил его и вернул к действительности главврач.

— Когда рак на горе свистнет, недельки через две, а может и через три. Ты бы лучше готовил Лебедеву к отъезду, чем попусту молоть языком, вот, зараза, обязательно надо испортить у друга цветущее настроение. Скотина, доктор, — смешливо с улыбкой бранился Владимир Павлович.

— Чья бы корова мычала, — под стать обрезал, как ему казалось, слюнтяйскую философию друга главврач. И тут же обратился к Анне: