Пауль Низон - Мех форели

Дома я разложил зубастую семейку на каминной полке, под зеркалом в золоченой раме. Ишь лежат себе, железные трудяги, на сей раз стиснув зубы. Вот им тут совершенно нечего делать.

Подойдя к окну, я стал смотреть во двор, на немногочисленные деревца в кадках, на железные ограды, разделяющие территории разных домов. Из окон долетали предвечерние шумы, голоса. Людей за стеклами не видно.

Я размышлял о множестве окон на этой улице, на всем свете, о множестве темных оконных стекол, о комнатах за ними и обитателях комнат — о людях здоровых и хворых, в том числе с больной печенью. Но куда же подевались пейзажи? Неужто все заперто, запечатано, закрыто? Я отошел от окна. Интересно, чем заняты и о чем думают в эту минуту люди за окнами, во всех часовых поясах, на ночной и на дневной стороне глобуса. Чем мог бы заняться я?

Спальня с тетушкиной кроватью и пузатым шкафом уже погрузилась в сумерки. Тусклый экран телевизора тоже был темен. Конечно, за этим множеством окон люди сейчас большей частью разговаривают друг с другом, смеются, а не то и ссорятся. Или собираются поужинать. Или смотрят телевизор. Или читают газету. Или спят. Или затыкают уши затычками. Я подумал о затычках, поскольку ни под каким видом не желал выслушивать «тетушкины» внушения, что бы ей ни вздумалось мне сказать. Неужто нельзя оставить человека в покое? Хоть ненадолго, хоть на минутку?

Консьержке я сказал, что меня ни для кого нет дома. Хотел, чтобы меня оставили в покое? А вдруг телефон зазвонит? Не стану снимать трубку. Но если позвонит Гислен? Или Кармен? Решено, схожу к Гислен и попрошу ее впредь воздерживаться от ночных звонков. А она вообще звонила? В мое отсутствие? Вполне возможно, номер-то мой ей хорошо знаком.

Захватив с собой самого маленького удальца, дюймового, я вышел из квартиры. А когда добрался до магазина конторских машин, увидел, что Гислен как раз собирается уходить.

Надо же, сказала она. Вот только что, сию минуту, подумала о вас, а вы уже тут-как тут. Впору поверить в телепатию. Ну, как жизнь?

Вы не могли задать мне более сложный вопрос, Гислен, ответил я, ведь этого никому знать не дано. Можно, пожалуй, сказать, как было вчера или в последнее время, везло тебе или, наоборот, не везло, болел ты или нет. А вот как живется сейчас, выяснится лишь позднее. Разве кому известно, что принесет грядущее? Я редко спрашиваю себя, как жизнь, ведь все течет. По дороге сюда я размышлял о том, что услышишь в квартире, если настроишься на окружающее. Должен признаться, что, по сути, сумел уловить только шум сливных бачков, ни голосов, ни тем более разговоров. Ни взрывов. Если что и происходит, то тихо, даже неслышно, докопаться, в чем дело, почти невозможно. Телефонный звонок — совсем другая история. Кстати, вы не звонили мне недавно? Вообще-то я хотел просить вас воздержаться от звонков, особенно от ночных. Звонки — это нападения. Давеча я здорово испугался, когда позвонили в дверь. Гость нагрянул. Я был к этому не готов и, вероятно, вел себя не слишком учтиво, особенно когда гостья, случайная знакомая, предложила прибрать мою квартиру. Довольно-таки наглое предложение, вы не находите? По-моему, чистота — дело вкуса. Допустимо ли брать на себя ответственность за чистоту ближнего?

Вас тянет пофилософствовать, мой друг. А мне, увы, надо спешить. Может, завтра зайдете, после закрытия магазина? Посидим в бистро, потолкуем обо всем вволю. Согласны?

Гислен села в машину, маленький «пежо-202». Я и не знал, что она водит автомобиль. Ничего нет лучше путешествий, дорогая Гислен, вам не кажется? — крикнул я ей вдогонку.

Она, стало быть, не звонила. Или якобы не звонила. Да это и не важно. Как бы там ни было, теперь она в курсе. А я должен срочно вернуться к проблеме домашних шумов. Разумеется, слышал я не только сливные бачки. Ухо, оно ведь как лупа. Настроишь слух поточнее, так даже древоточца в комоде услышишь. Правда, это нежелательно, избыток звуковой информации, видит Бог, не обогащает, а, наоборот, мешает, вещал я. Поэтому ухо сортирует слуховые восприятия, пожалуй, еще и на основе критериев полезности, и так далее, ведь размышления не моя стихия, скорее, я мастер наблюдать, а в первую очередь — бегать, убегать. Н-да, в свое время бег для меня был как наркотик. А помимо этого? Какие еще гимнастические наклонности завещали мне или ненароком передали с генами предки-циркачи? Ну ясное дело, лазанье по канату или по шесту. В школе-то я взбирался по канату и по шесту быстрее всех, прямо как молния! Не скрою, голова у меня кружилась, но я все равно любил стремительно карабкаться вверх по канату или по шесту, перехватывать руками шаткую опору, резким толчком подтягивать скрещенные ноги, на миг превращаясь в живой сжатый комок, и тотчас вновь выбрасывать вверх руки, словно в попытке уцепиться за облака. Я отталкивался, сжимался в комок, делал очередной рывок, все быстрее, быстрее, пока не добирался до самого верху.