Али аль-Мисурати - Барабаны пустыни

Ему сказали, что в городе ожидаются большие торжества, на которых будут присутствовать король и вся знать. Соберутся все, кто сражался за независимость. Им вручат денежную награду и на шею повесят знаки отличия — медные цепи, а на следующий день их фотографии появятся в газетах…

Когда он пришел в гостиницу, портье вручил ему ключи от номера и пожелал приятного отдыха… Неожиданно в холле он увидел несколько человек, при виде которых он почувствовал, как кровь стынет в жилах… Он подумал: «Если мне придется стоять в одном ряду с ними, я не вынесу такого позора… Я не могу забыть, как они стреляли по патриотам, а их предательство было причиной стольких поражений, а сейчас они стоят в одном ряду с теми, кто сражался!» Чувство унижения сгорело во вспышке гнева, напомнившего ему молодость, когда гнев помогал ему сражаться с врагом. Но что он может сделать теперь?.. Время отняло у него все, оставив только горечь воспоминаний!

Завтра повторится унижение, и это унижение падет и на короля, когда он будет пожимать им руки. И все же нельзя отказаться от участия в церемонии, потому что это значило бы, что он не считает себя борцом за свободу. Он не разделял взглядов тех, кто поддерживал короля, но кто станет его слушать! Для него, вероятно, не было большего потрясения, чем то, которое он испытал, когда ему сказали, что король — вот кто руководил всеми битвами и освободил страну. Как это обидно и несправедливо! Ведь он совершенно точно знает, как было на самом деле, знает, потому что все его тело покрыто рубцами и шрамами, потому что он собственными глазами видел гибель своих товарищей в кровопролитных схватках с противником у этого берега, посреди этой площади, на которой он сейчас стоит. Он видел, как это бескрайнее лазурное море было заполнено кораблями, обрушившими на них лавину снарядов… Но противник не ступил на их землю, борцы за независимость стали неприступной стеной, которую не смог пробить свинец и не смогла разрушить артиллерия кораблей. В этот час испытаний весь народ был вождем… Так зачем же они сейчас выдумывают другого, фальшивого вождя и лгут перед лицом аллаха?!

Из окна своей комнаты он рассматривал тихие улицы, которые так любил… Город не изменился с тех пор, как он был здесь в последний раз… Он был так молод, когда прискакал сюда верхом на горячем скакуне со старым ружьем за плечом. Город встретил его обугленными кронами пальм и оливковых деревьев, зияющими воронками и черными клубами дыма по всему побережью.

Его безмятежная молодость кончилась в тот день, когда итальянские войска вторглись в их страну и захватили их землю. Родина позвала его, и, бросив все, он взялся за оружие. Вместе со своими товарищами он бросился туда, где орудия врага сеяли смерть и разрушения; защитники города были вооружены лишь старыми, допотопными ружьями и непоколебимой верой в то, что они любой ценой отстоят родную землю.

Он не чувствовал страха перед смертью, а только готовность отдать свою жизнь за родину, и это было честью, которой удостаивались лишь немногие.

Он с гордостью вспоминал об этих днях — днях тяжелых испытаний и возрожденной чести. В то время мужчины были героями, в их душах пылал огонь веры, а пядь родной земли не просто почва, она смешана с кровью и прахом павших, имена которых уже позабыты!

Он сидел на балконе, откинув голову назад, и его слабые руки неподвижно лежали на коленях; деревянная спинка тахты была неудобной, а лучи света от уличных фонарей вонзались ему в глаза как стальные иглы, но он оставался на балконе, дожидаясь дуновения легкого ветра, который бы освежил его истощенное тело. На его губах снова появилась язвительная улыбка. Подумать только, приходится всю ночь торчать на этой квадратной застекленной площадке, прилепившейся к окну комнаты, чтобы уловить дыхание бриза; он привык спать, обдуваемый сухим ветром.

вне этих давящих стен и без этого раздражающего света фонарей.

Стояла душная ночь, властно заполнившая собою все улицы. Тишина была непривычно удручающей, она не была похожа на тишину деревни, в которой листья деревьев поют свою однообразную, но живительную песню. Ему казалось, что в этой старой гостинице, до отказа набитой людьми, кроме него, нет ни единой живой души.

Монотонный гул вентилятора под потолком наводил тоску, его лопасти лишь гоняли по комнате удушливый воздух, и жара, казалось выползавшая из всех уголков комнаты, ничуть не уменьшалась. По его лицу струился пот, и время от времени он вытирал его широким куском материи, прикрепленным к вороту его длинной рубашки с широкими рукавами. Дышать было трудно: не прошли бесследно оставшиеся позади годы и многие проведенные без сна ночи… Он понимал, что сейчас провести целую ночь без сна было бы выше его сил.