Али аль-Мисурати - Барабаны пустыни

Так этот огромный деревянный монолит начал господствовать над всей деревней. Он стал ориентиром для путников и укрытием для тех, кто хотел спрятаться от палящих лучей солнца. Воры превратили дупла в его огромном стволе в безопасное убежище для себя по ночам, когда никто не решался проходить вблизи дерева… С течением времени я обнаружил, что люди начали спрашивать у него благословения, привязывая разноцветные клочки материи, отрезанной от остатков старой одежды, к его ветвям, свисавшим до земли.

Однако я упорно продолжал считать, что это просто дерево. Дерево, ничем не отличающееся от других деревьев, каких в деревне было множество, просто огромный ствол старого дерева, происхождение которого неизвестно. Дерево, от которого нет пользы. Дерево, в истории которого в течение всех этих лет не случилось ничего особенного.

Но иногда я почти верил легендам, увлеченный воображением моей бабушки и ее способностью сочинять истории и придумывать странные события, которые кажутся таинственными снами. Меня пичкали рассказами о странном мире, возникшем меж переплетенных ветвей, и о людях из другого мира, которых мы не видим, и я рисовал в своем воображении фантастические картины жизни этих странных созданий. Я представлял себе их улицы, непохожие на наши улицы, их одежды, непохожие на наши одежды, черты их лиц, непохожие на наши лица, их мечты, непохожие на наши мечты, их проблемы, непохожие на наши проблемы, их женщин, непохожих на наших женщин… Однако я не позволял слишком разыграться своему воображению и говорил себе, что все это лишь смешные выдумки. Дерево может быть только деревом, скрывающим воров, отверженных и тех, кто прячется в его тени от палящих лучей солнца. А вред оно может причинить лишь тому, кто упадет на землю, сорвавшись с его ветвей.

Итак, я начал считать, что все это лишь иллюзия, возникшая в умах людей. Эта иллюзия пустила в них корни точно так же, как дерево пустило свои корни в землю.

Я говорил им это, но никто не придавал значения моим словам, они оставались просто словами ребенка, которому нет еще и двенадцати лет, пустой болтовней, которая ни к чему не ведет.

Отец говорил мне: «Займись уроками и не навлекай на нас несчастий». А лицо моей матери бледнело, и она просила, чтобы я перестал повторять слова, вызывающие гнев духов, которые скрываются на дереве. Шейх нашей мечети говорил: «Школа тебя развратила, вас учат там неверно, и это сулит неприятности».

А школьный учитель говорил: «Эту проблему ни мне, ни тебе не осилить, потому что это вопрос веры, и бессмысленно пытаться понять ее».

Но моя душа не успокаивалась, такие объяснения не удовлетворяли моего любопытства, и с каждым днем я все яснее чувствовал, как уменьшается мой страх перед деревом. Тогда я не сознавал, что зреющие в моей душе семена понимания приведут меня к приключению, после которого я стану одним из тех, кто пытался раскрыть тайну дерева и разбить тот венец таинственности, которым в течение многих десятилетий окружали его жители деревни, венец, сияние которого достигало и соседних деревень. И вот однажды я, взобравшись на нижние ветви дерева, почувствовал, что не в силах лезть дальше. Так случалось, впрочем, и со многими другими до меня. К тому же, честно говоря, я не особенно стремился лезть выше. Я начал раздвигать листья и маленькие ветки и сорвался… Когда мои ноги нащупали одну из ветвей почти над землей, я решил спрыгнуть с дерева. До меня донесся громкий крик и смех, нелепый смех… Среди этих криков я уловил голос горбуна, низкорослого и упрямого как мул. Его окрики и брань были, как всегда, крайне оскорбительны:

— Трус, ты боишься лезть выше, ты…!

Я почувствовал, как кровь моя вскипела и по телу пробежала дрожь; когда я спрыгнул на землю, мои глаза встретились со смеющимися глазами детей, собравшихся вокруг дерева. В их смехе была изрядная доля издевки и злорадства. А горбун смеялся резким, отрывистым смехом, напоминавшим мне моего деда.

Я знал, все считают, что он дьявольски смел и что тайна этой смелости, возможно, заключается в его отце — этом гиганте, которого люди привыкли видеть пьяным, мечущимся по улицам деревни, подобно раненому слону. Никто не осмеливался встать ему на пути. Его боялись все жители деревни, но не могли обойтись без него, поскольку никто, кроме него, не рисковал спускаться в заброшенные, осыпавшиеся колодцы, когда это было необходимо, никто, кроме него, не осмеливался взбираться по скользким стволам финиковых пальм, никто, кроме него, не мог пешком проходить огромные расстояния, чтобы отыскать пропавшего верблюда или передать важное сообщение в отдаленную деревню. Лишь он обладал необходимыми для этого качествами. И именно он добавил к своим смертным грехам еще один, породив этого наглого горбуна, который вел себя так вызывающе и издевался надо мною.