Наталия Вико - Шизофрения

— И что там? — Ревзин изобразил заинтересованность на лице.

— Нойес основал в США несколько коммунистических общин под названием «Онайда», среди обитателей которых проповедовал свободную любовь. Считал правильным разорвать индивидуальные связи между мужчинами и женщинами, чтобы переключить скованную в них энергию на приверженность обществу. Социализм для него — учение о новом экономическом порядке, а коммунизм — о сексуальном. Считает, что социализм без коммунизма обречен, потому брак должен уступить свое место коммунизму. В «Онайде» все — мужья и жены друг другу, нет родителей и детей, поощряется секс, но запрещена любовь. Романтическая сторона — побоку. Все трапезы, труд и развлечения в общине коллективные. Партнеры находят друг друга в общем зале во время общего вечернего досуга, а потом на некоторое время уединяются в одной из спален. Но не на всю ночь во избежание романтических привязанностей.

— Интересно, — протянул Ревзин, глаза которого возбужденно заблестели. — Чем-то напоминает четвертый сон Веры Павловны в «Что делать?».

— У Чернышевского все гораздо… — Соловьев запнулся, — утопичнее, что ли, светлее и по-литературному — красивее. Хотя, помнится, — он наморщил лоб, — слова «любовь», по-моему, в сне Веры Павловны тоже нет. «Радость» есть, «веселье» есть, «наслаждение» есть, а «любви» нет. И вправду что-то горит, — он принюхался и огляделся. — Пойдем отсюда от греха подальше. Да и закрываются они скоро, — положил на стол несколько монет и встал из-за стола.

— Да-да, пойдем, — Ревзин медленно, будто обдумывая что-то, поднялся следом и направился к выходу, бросая взгляды в сторону кухни, откуда, словно ненароком, выглянуло озорное личико, — от греха, — добавил он и подмигнул девушке, на лице которой появилась обнадеживающая улыбка.

Вышли на улицу. Соловьев подхватил рукой цилиндр, чуть не слетевший с головы под порывом ветра.

— Мерзкий, мерзкий климат, — проворчал он. — Ни зимы, ни лета. Даже солнце и то в вечной каминной дымке. Не зря все наши разъезжаются. И Ковалевский, и Капустин. Остались только мы с тобой да Орлов.

— Это какой же Орлов?

— Дьякон русской церкви.

— А ты как, Владимир , тоже собираешься?

— Мне ехать отсюда еще рано. Поживу до будущей весны, тогда уж… Задумал я, понимаешь ли, один важный труд… — Соловьев замолчал, провожая взглядом кэб, прогромыхавший по булыжной мостовой.

— Поеду я, Владимир , — Ревзин, прерывая разговор ,протянул руку для рукопожатия. Поздно уже. Хозяйка на порог не пустит. Спасибо за ужин.

— Да-да, езжай. Мне тоже…пора… — рассеянно махнув рукой, Соловьев в раздумье медленно двинулся в сторону дома, не заметив, как его приятель, подождав немного, снова нырнул в таверну…

Водяная пыль, прыснувшая с неба на лобовое стекло машины, напомнила о скором окончании «бабьего лета». Стеклоочистители призадумались на секунду, но все же нехотя сделали свою работу. Порыв ветра полоснул по макушкам деревьев вдоль дороги, срывая разноцветное убранство и закручивая листья в феерическом прощальном танце. Заходящее солнце, с трудом прорвав одиноким лучом дождливую черноту горизонта, бросило беглый взгляд на серый город и снова спряталось, словно ужаснувшись увиденному. Радиопередача прервалась сообщением о пробках на дорогах, которое напоминало сводку из района боевых действий.

«Потери узнаем вечером», — подумала Александра и перестроилась правее, чтобы пропустить прилепившуюся сзади «девятку», водитель которой явно искал повод попасть в новостной блок о дорожных происшествиях.

Когда она подъехала к дому, черный Кузин «мерседес» уже стоял на площадке возле участка. Она вышла из машины, чтобы открыть ворота. Водитель, степенный Петр Петрович, оторвавшись от телевизионного экрана на передней панели, приспустив стекло, с достоинством кивнул и проинформировал о том, что Алексей Викторович пошел в дом, потому что уже минут пятнадцать как приехал. Это было похоже на упрек. Отношение Петра Петровича к ней было неровным и колебалось в зависимости от ее отношений с Кузей в диапазоне от уважительно-подобострастного до осуждающе-недоуменного. В последнее время он, судя по всему, занял выжидательную позицию, решив просто наблюдать, хотя его взгляд по-прежнему говорил: «И чего ты, девка, выкобениваешься? Другая б с закрытыми глазами за такого жениха выскочила».