Наталия Вико - Шизофрения

«Входя в небесные селенья,

Печалилась душа моя,

Что средь земного треволненья

Вас оставлял навеки я…

По-прежнему вы сердцу милы,

Но неземное я люблю.

И у престола высшей силы

За вас, друзья мои, молю».

— Каково? — спросил он Ревзина, который даже перестал есть.

— Да… Однако… И каково твое объяснение?

— Не во власти моей это объяснять. Ты либо разумеешь, что есть нечто, неподвластное нашему уму, либо нет. Да вот хотя бы историю с Данте знаешь?

— Я с тобой, Владимир , уж и не знаю, чего знаю, а чего не знаю, — покачал головой Ревзин.

— Вот скажи, ты смерти боишься? — неожиданно спросил Соловьев, хитро блеснув глазами.

— Господи, с чего это ты вдруг? — Ревзин отложил вилку и нож и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Кто ж ее не боится?

— Я не боюсь, к примеру, — Соловьев кивнул девушке, водрузившей перед ними две кружки, полные золотистого напитка. — Смерть не страшна, — он с удовольствием сделал глоток. — Смерть — лишь последний шаг к Богу. Так вот, Данте утверждал, что из всех видов человеческого скотства самое подлое и глупое — верить, что после этой жизни нет другой. И сам тому дал подтверждение после своей кончины. Его сыновья, видишь ли, разбирая бумаги покойного, не обнаружили последних глав «Божественной комедии». Перерыли весь дом, но — увы! — Соловьев развел руками. — Были, кстати, они сами поэтами, не такими, как батюшка, понятно, однако, сожалея, что тот не успел закончить начатое, решили сами довершить его труд.

— И что ж? — Ревзин взял свою кружку.

— Видно не понравилась их задумка отцу, — улыбнулся Соловьев. — И вот, уж не помню, кому из них, Якобо или Пьетро, снится сон, будто появляется перед ним сам покойный Данте, окруженный сиянием, берет его за руку, подводит к стене в спальне и говорит, здесь, мол, то, что вы искали.

— И что ж, нашли? — удивленно спросил Ревзин.

— Представь себе – нашли, — кивнул Соловьев. — А я ведь, знаешь, вчера опять в салоне у Вильямса был, – неожиданно сменил он тему. – Эти лондонские спириты, скажу я тебе…— он покачал головой. — Подумать только — здесь, в Лондоне, столица спиритизма, а присмотришься, — он усмехнулся, — шарлатаны с одной стороны, слепые верующие — с другой, и крошечное зерно действительной магии, распознать которое в такой среде нет никакой, ну, точнее, почти никакой возможности! Я и Цертелеву об этом в Россию написал, мол, не поверишь, друг любезный, но знаменитый Вильямс — это фокусник более наглый, чем искусный. Тьму египетскую он произвел, но других чудес не показал. Знаешь, когда летавший во мраке колокольчик сел на мою голову, я схватил вместе с ним мускулистую руку, владелец которой духом себя не объявил, — Соловьев рассмеялся. — А явившийся Джон Кинг был также похож на духа, как я… на слона, — он снова громко захохотал.

Какое-то время они молча кушали: Соловьев с видимым удовольствием, а приятель с обреченным видом.

— Слышал, тебя обокрали? — Ревзин отодвинул опустошенную тарелку.

— Было, было! — весело закивал Соловьев. — Помогал женщине собрать рассыпавшиеся из пакета на тротуар продукты, плащ у меня — сам знаешь — широкий, вот в какой-то момент, видно, она и изловчилась. Только-только денег мне прислали из дома, хорошо не все взял с собой. А может и сам где обронил.

— Наблюдаю за тобой, Владимир , — Ревзин с удовольствием сделал глоток пива , — и когда ты в человечестве разочаруешься? Разве ж не видишь, все вокруг пропитано лукавством, лицемерием… Нравов падение… — он скосил глаза в сторону девушки, которая с подносом в руках прошла рядом, направляясь к соседнему столику. — Зло празднует победу над добром.

— В человечество, Саша, следует верить, даже если ты разочаровался в нескольких его представителях, — добродушно улыбнулся Соловьев. — А падение…что падение? Падение — лишь точка отсчета для взлета. И добросердечных людей значительно больше, чем бездушных. Однако же, важно, вбирая в себя чужую боль, не вбирать чужих сомнений в победе добра над силами зла. Сомнение в своих силах — вот капкан, в который зло ловит всех слабых духом, — он отпил пиво и промокнул рот и усы салфеткой.

В воздухе вдруг запахло чем-то паленым. Ревзин принюхался.

— Горит что-то, — обеспокоено пробормотал он, оборачиваясь. — Может, на кухне чего сожгли? — посмотрел на Соловьева, снова принявшегося за еду.