Владислав Глушков - Клинок Судеб

Иногда он поднимался с широкой лавки, подходил к печи, эта печь каким-то непонятным образом превращалась в пылающий горн. Семёну было жарко, он обливался потом, но не понятно для чего всё сильнее и сильнее раздувал горн. Становилось ещё жарче, он сбрасывал с себя тулуп, в котором стоял возле горна и моментально струи ледяного воздуха обвивали его. Казалось, что мороз проникает в самую середину, добирается до костей, начинался озноб, который переходил в сильную дрожь, но спасительного тулупа нигде не было, была только распахнутая настежь дверь, за которой, как и прежде виднелся засыпанный снегом лес. Семён бросался к двери, пытался закрыть её, но у него ничего не получалось. Наконец кто-то подходил сзади, набрасывал на него тёплый тулуп, давал в руки кружку с отваром, и укладывал вновь на широкую лавку возле печи. Семён начинал согреваться. А уже через несколько мгновений всё повторялось вновь.

Иногда он не выдерживал этой пытки и звал на помощь единственного человека, который мог ему помочь, свою мать. Тихую, спокойную и очень трудолюбивую женщину. Он знал, что только она любила его по-настоящему, никогда не требовала от Семёна ничего, кроме внимания. Она умерла всего три года назад. Пред этим долго болела, но не сдавалась и даже, будучи прикованной к койке старалась что-то делать, чтобы не быть обузой. Долго ждала внуков, но Семён так и не решился обзавестись семьёй. Говорил, что он ещё молод, что не нашёл той, которая достойна заменить её. Это были пустые отговорки, но мать принимала их и ничего не требовала от сына. Просто ждала, а когда заболела, и поняла, что внуков ей уже не дождаться, решила оставить им хоть немного своего тепла и заботы, она вязала шерстяные носки, сначала совсем маленькие, потом чуть больше, и больше, говорила сыну.

— Вот помру я, а для внучат останется работа. Будут носочки носить. Им будет тепло в них и уютно.

— Да, что ты мать, не выдумывай, дождёшься ещё внуков, — пытался успокоить её сын, но глядя, матери в глаза, понимал, она знает, что говорит.

Мать умерла тихо, так же как и жила, во сне, а Семёну ещё долго казалось, что она жива, даже там, на кладбище, когда уже все попрощались, и гроб начали закрывать крышкой, ему показалось, что закрытые веки чуть вздрогнули, что мать зашевелилась, и с губ сорвался вздох. А потом на них появилась лёгкая, добрая улыбка, такая, какой она всегда провожала сына в его походы, а потом встречала уставшего, но довольного. Она усаживала его за стол, и долго смотрела, как он ест, не задавая вопросов, а, только, слегка улыбаясь, и радуясь, что сын вернулся живым и здоровым. Мать, как бы прощалась с ним и хотела сказать: «Не печалься сынок, всё будет хорошо». В тот вечер, после поминок, когда уже давно все разошлись, и в доме наступила тишина, он взял гитару. Сел возле портрета матери и начал петь, тихонько, так, что бы слышала только она. Он пел песни, которые слышал от неё с детства, те которые она любила петь, и любила слушать. В этот вечер гитара звучала по-особенному, и Семёну часто казалось. Что мать сидит рядом, в своём любимом кресле, под торшером тихонько вяжет и слушает, как он поёт, а иногда даже чуть слышно подпевает.

Он звал её, просил помощи и защиты, совсем как в далёком, далёком детстве, когда Семён болел, а мать приходила, клала руку ему на лоб, и сразу становилось легче. Мать пришла, она, так же как и тогда села рядом, положила ладонь на лоб, Семён почувствовал ласковую руку, которая слегка поглаживала его по голове, успокаивая, забирая себе жар и холод, забирая болезнь, и ему сразу стало легче. Он открыл глаза, посмотрел, рядом с лавкой сидела старуха, незнакомые черты лица ни чем не напоминали его мать, но он точно знал, что это она. Семён вгляделся внимательно, да на незнакомом лице были такие родные и такие знакомые глаза, они смотрели на парня добро, с участием и заботой. Ему показалось знакомым это старушечье лицо, Семён попытался вспомнить, откуда знает эту женщину, но так и не вспомнил. За спиной матери мелькнула девичья фигура, она принесла кружку с отваром и подала Семёну, неяркий свет лучины осветил лицо девушки, это была Алиса, только вот одета она оказалась как-то странно, совсем не в те одежды, какие Семён привык видеть на девушках. Она улыбнулась парню и протянула отвар.

— Пей сынок, тебе легче будет, — прошептала мать, — пей и спи, сон придёт, хворь заберёт, — потом она встала и обратилась к Алисе, — Садись Синга рядом, и смотри, что бы всё выпил, всё до последней капли, а потом заснул, и не скидывал больше одеяло. Сейчас сынок легче станет, ты только выпей всё и засни, а проснёшься уже здоровым, — вновь обратилась она к Семёну. Потом встала, и ушла вглубь хижины.