Януш Гловацкий - Good night, Джези

Другая сторона Пятьдесят девятой улицы — вереница роскошных отелей и чертовски дорогих апартаментов. В одном из них бдит у окна усталый сицилиец, прихлебывая кофе и ставя галочки: следит, не сделает ли какой извозчик левой ездки — за каждую взимается пятнадцать процентов. У поляка, который пару лет тут ездил, была опухшая от пьянства, лоснящаяся красная физиономия и кличка Фонарь. Когда-то он вложил деньги в лошадь, раздобыл коляску и нелегально пристроился к очереди. Сразу какие-то люди поколотили сначала его, потом лошадь. Он опять пришел; потом за упрямство его полюбили. Он приехал из Кракова, где работал каскадером на съемках фильма «Пепел», а в начале восьмидесятых эмигрировал. Держался долго. Только недавно стал трястись: то ли от водки, то ли «паркинсон» — и куда-то пропал. Одни говорили, вернулся в Польшу, кто-то возражал, что умер и погребен на Potter’s Field, где хоронят бездомных и безымянных.

Внезапно — боль в висках, звон в ушах, Джези останавливается, сжимает руками голову. По мостовой, следом за коляской с извозчиком, которому удалось залучить клиента, едет крестьянская, выстланная соломой телега. На козлах спит, завернувшись в длинный, грязный, но теплый тулуп, мужик, под мышкой у него зажат кнут. Лошадь неказистая: свалявшаяся грива, сильные косматые ноги. На телеге среди чемоданов и сумок примостилась семья. Мать Джези в городской элегантной шубе дремлет, прижимая к груди двух спящих куриц; ярко блестят ее пламенно-красные ногти. Отец в пальто и шляпе курит папиросу и поучает невидимого пока сына:

— Помни, сыночек, главное — жить незаметно, сделаться незначительным, настолько незначительным, чтобы на тебя жаль было потратить пулю. Тогда превращаешься в невидимку и можешь уцелеть.

Теперь Джези видит на телеге себя. Не мальчика, а себя, одетого по нью-йоркской моде, кутающегося в пальто Burberry.

А отец продолжает:

— Фридрих Ницше написал, что червяк, на которого наступили, начинает извиваться. Он как будто скрючивается, старается стать меньше. Вот и ты, малыш, давай так. Чтоб исчезнуть.

— А ты, пап? Скрючиваешься?

— Скрючиваюсь, сыночек, скрючиваюсь.

— И станешь меньше?

— Стану меньше.

— А я стану меньше?

Джези с тротуара смотрит на себя на телеге. Обмен взглядами. Головная боль постепенно проходит. Джези прислоняется к ограде.

Улочка с односторонним движением между Второй и Первой авеню на восточной стороне Верхнего Манхэттена ведет к реке. В этом месте Ист-Ривер [20] Судоходный пролив, отделяющий нью-йоркские районы Манхэттен и Бронкс от Бруклина и Квинса. меняет название на Гарлем-Ривер. Но пока еще, вплоть до Девяносто шестой улицы, район и шикарный, и дорогой. С обеих сторон улочка заставлена машинами. Тесно. Так тесно, что машины припаркованы бампер к бамперу — обычная для Нью-Йорка картина. Поздний вечер, темнота управилась даже со светом в окнах. В этой части Манхэттена спать ложатся рано. Ресторанов мало, прохожих почти нет. В узком свободном пространстве между машинами стоит шикарный черный «бьюик» с невыключенным, тихонько урчащим мотором. Гораздо громче шелестят на холодном ветру пластиковые мешки с мусором — классическая нью-йоркская уличная симфония. За рулем «бьюика» Джези, как всегда элегантный: белоснежная рубашка, галстук, костюм, до блеска начищенные туфли. А по мостовой к нему идет Харрис, его литагент, в джинсах, футболке и твидовом пиджаке. Небольшого роста, лысоватый и взбешенный.

— Ты идиот. — Усаживается рядом с Джези, бросает на заднее сиденье ножницы и остатки клейкой ленты. И только тогда старательно пристегивается.

— Ну, начали, — улыбается Джези. — Сегодня я собью все до одной. Поспорим? Ставишь сотню?

— Иди ты к черту. Твой способ расслабляться мне пофиг. Так стресс не снимешь. Ничего я не ставлю.

— И правильно делаешь.

Джези трогается с места. «Бьюик» набирает скорость и, почти задевая стоящие слева машины, сбивает приклеенные к ним скотчем книги. Джези сосредоточен и спокоен — до поры до времени. Внезапно руки на руле задрожали: перед самым капотом вырастает мужчина лет тридцати со светлыми волнистыми волосами и открытым славянским лицом. Джези резко тормозит, рядом в ужасе съеживается Харрис, но мужчина уже исчез, растаял в воздухе, так что Джези прибавляет газу и вытирает капельки пота.

— Ты что, бля, делаешь! — кричит Харрис.

Автомобиль на большой скорости пересекает широкую Первую авеню и чуть не врезается в проезжающее по ней желтое такси. Харрис закрывает глаза, визг шин, рев клаксонов, но все обходится. «Бьюик» снова мчится по безлюдной улочке под дождем рассыпающихся книг и кружащих в воздухе страниц и обложек.