Елена Катишонок - Свет в окне

В ничем не примечательный серый октябрьский вечер Степан Васильевич сделал предложение. Объяснения в любви не было, что оставило в Насте неожиданное разочарование; предложение звучало почти по-деловому. Говорил он сосредоточенно, чуть нахмурясь, и бороздка на переносице, как выяснилось, была для нее уже привычной; только голос, немного ниже обычного, выдавал волнение. Слова и фразы были сдержанными, корректными, почти официальными.

«С тех пор как не стало моей супруги…»

«…ваш матримониальный статус в настоящее время…»

«…готовы переехать в Москву»

«Я, со своей стороны…»

«…не ставить в двусмысленное положение…»

«…хотел бы видеть вас…»

И, наконец, – теплее, теплее… Вот оно: «Вы мне очень дороги, Настя».

Она повернула руку, и кольцо сверкнуло маленькой радугой. Хорошо, что успела сделать маникюр. Осторожно привстав, выключила свет над противоположным диванчиком. Ростик спал, из-под простыни торчал угол толстой книжки.

Понадобится какое-то время, чтобы присмотреться к Степану Васильевичу, выучить его привычки; с этим она справится. И то, что они обращаются друг к другу на вы, оказалось очень удобно – в самом деле, не называть же его Степой. «Дядя Степа». В прошлом веке между супругами было принято говорить «вы». Можно закрыть глаза и представить давно прошедшее время, вот супружеская пара едет за границу. На воды, например, как бессмысленно кипятилась учительница немецкого языка. Знал бы этот Попугайчик, что Настя как раз и едет за границу, причем надолго, хоть и не на воды. Знали бы вы, Эльза Эрнестовна, что мы с вами теперь коллеги, только я буду преподавать английский язык. «Michael and Steve Come to Moscow», «Our Family» – в учебниках ничего не меняется. Да, я буду преподавать английский. Который, по вашему признанию, вы знаете плохо; а если бы и хорошо знали, ничего бы это не изменило, потому что муж у вас не торгпред, а значит, сколько бы языков вы ни выучили, продавать вам их отстающим ученикам до второго пришествия, по трешке с носа, и складывать в ранец медяки.

Должно быть, на воды ездили тоже не иначе как в спальном вагоне, только удобств поменьше было. Муж в соседнем купе, готовит доклад. Можно – в классических традициях – отложить в сторону неразрезанный французский роман (в его роли выступит «Новый мир», никакого разрезания) и перед сном посмотреть в окно.

Поезд подходил к Польше.

Глава «Мировоззрение Спинозы» начиналась словом «разумеется»: «Разумеется, философию спинозизма нельзя считать прямой экстраполяцией гоббсизма».

Ольга внимательно перечитала и потрясла головой; не помогло. Надо будет процитировать этот шедевр философской мысли Олежке. Богатая фраза.

На часах было почти шесть. В половине седьмого должен приехать мастер – тетя Тоня постаралась. Кого только не найдется в ее записной книжке! «Очень интеллигентный, и возьмет недорого». Интересно, запьет ли интеллигентный маляр в процессе работы?

Второй раз войти в дом оказалось легче. В ожидании мастера она обводила глазами пустую квартиру. На грязном подоконнике сиротливо лежал «Чиполлино». Главное, чтобы этот интеллигентный мастер придумал, как избавиться от запаха сырости: квартира хранила его прочно, как в консервной банке. Привезенный Олегом калорифер она поставила параллельно стенке с пятном и включила на полную мощность.

Пустота все еще выглядела непривычно. Ольга зачем-то выдвинула ящик буфета, где лежала фотография, словно там могло найтись что-то еще. «Разумеется, философию спинозизма нельзя считать прямой экстраполяцией гоббсизма». Открыла нижние створки, где пятнадцать лет назад стоял сервиз, подаренный крестными: стопка блюдечек с кружевными краями, чашки, уютно спящие донышками друг в друга, столовые тарелки. По краям тарелок и блюдец вились мелкие незабудки с переплетающимися стебельками.

Взять с собой сервиз мать не могла при всем желании. «Партия тарелок!» – орал Сержант, грохая об пол одну за другой.

Дзанц! Дзанц!

«Без тарелок, – ты слышишь? – без тарелок нет оркестра!»

Дзанц! Дзанц!..

Уцелел только никогда не используемый соусник, до которого Сержант не дотянулся: начался приступ. Лицо побагровело, на шее вздулись страшные фиолетовые жилы, и он схватился за грудь: не за сердце – за ингалятор в кармане.

Сколько раз астма их спасала… Дзанц, дзанц.

«Разумеется, философию спинозизма нельзя считать прямой экстраполяцией гоббсизма». Ни в коем случае. Пусть земля горит под ногами у тех, кто будет так считать.