Елена Катишонок - Свет в окне

Вечером Ансельм повел их в пивной погребок. Настя увидела мужчин и женщин, нарядно, на ее взгляд, одетых, которые весело переговаривались и выбирали пиво из множества имевшихся сортов. От вспыхнувшей ярости стало горько во рту. Туда бы их, к пивному киоску с окошком, через которое тетка (всегда толстая) ловко и презрительно сует кружку очередному счастливцу. Туда – в грязь, вонь, лужи; где над окошком торчит объявление: «ТРЕБУЙ ДОЛИВА ПОСЛЕ ОТСТОЯ». Там, в пивной очереди, пусть бы они увидели женщин – бывших женщин: страшных, с опухшими сизыми лицами, одетых в какую-то рвань.

Почему, за что?! Ведь многие из тех, в очереди, тоже воевали – а значит, победили, – почему они заискивают перед пивной теткой и никакого долива не требуют, почему не они, а побежденные – бывшие фашисты, да – сидят в уютном погребке и пьют любое пиво по их выбору из нарядных кружек?

– Ты что задумалась, дружок? – ласково спросила тетка.

Настя перевела дыхание.

– Как сказать: «ТРЕБУЙ ДОЛИВА ПОСЛЕ ОТСТОЯ»? Хочу рассказать Ансельму, как у нас пиво продают…

Лиза повернулась к мужу и перешла на немецкий. Оба так чистосердечно смеялись, что Настя тоже улыбнулась.

Как еще себя вести, если победители проиграли?

А ведь мы победили.

Всякий раз Келеры возили Настю куда-нибудь. Теперь предстоял Лейпциг, так расхваленный новым знакомым. Настя не уставала радоваться все новым и новым диковинкам, которыми изумляла ее эта страна; на их фоне Степан Васильевич – «СВ» – уже превратился в листок с номером телефона, который можно будет выбросить, когда она вернется домой.

Ярмарка потрясла Настино воображение. Здесь неуместно было бы даже заикнуться: «А вот у нас…», это не Дрезденская галерея, которую она великодушно сравнила с Эрмитажем. Келеры, не видевшие Эрмитажа, уважительно промолчали. Нет, Лейпцигскую ярмарку сравнивать было не с чем. ВДНХ?.. ВДНХ – каменный век. От самого выдыхающегося названия накатила тоскливая горечь, и не с кем было ею поделиться. Мучила та же мысль: мы победили, почему же мы живем так убого, почему наши вещи такие топорные, бездарные?

Почему мы так не любим себя – мы, победители?..

На ярмарке главное было – не потеряться, но Лиза с Ансельмом во что бы то ни стало хотели подойти к советскому стенду. Настя неохотно присоединилась. Лаковые палехские шкатулки с хвостатыми жар-птицами, матрешки, разноцветные шали с кистями, щедро усеянные гигантскими малиновыми розами – в общем, филиал магазина «Березка». Армянские коньяки, нарядные бутылки с надписью «VODKA» славянской вязью, рядом икра – черная, красная; разнокалиберные банки с золотыми буквами: «СЕВРЮГА»… У Льва Толстого кто-то заказывал севрюгу: «Да только смотри, чтобы свежая!». Или там осетрина была?

Настя увидела книжный стенд и обернулась, отыскивая глазами тетку.

– Друзья встречаются вновь.

Вздрогнула от неожиданности и обернулась, уже догадываясь, кого увидит.

– Я рад, что вы приехали, – улыбнулся Баев. – С экскурсией?

Подошли Келеры. Лиза с любопытством наблюдала за Степаном Васильевичем. Он заговорил по-немецки привычно и уверенно; сказал что-то забавное – Настя не уловила, – отчего Ансельм и Лиза весело заулыбались. Через несколько минут взглянул на часы, с сожалением развел руками: работа, прошу прощения, – и отошел.

– Какой любезный, – сказала тетка. – Ты давно с ним знакома?

Настя стояла у прилавка с книжными «деликатесами», эквивалентными икре, севрюге и опьяняющими не хуже армянского коньяка. Выпуски последних лет и совсем свежие издания; синяя «Библиотека поэта» и миниатюрные, в половину ладони величиной, книжечки с золотым обрезом. Она взяла в руки квадратный черный томик, раскрыла, и у нее перехватило дыхание:

Лиза обняла ее за плечи:

– Пойдем, дружок, Ансельм умирает от голода. Потом выберешь что захочешь.

Настя знала, что так все и произойдет. Тетка не позволяла ей тратить деньги. Кроме того, впереди маячили вожделенный вельветовый пиджак и сумка; Лиза твердо вознамерилась купить ей туфли. «Кого нам баловать, кроме тебя?»

Когда они выходили из кафе, навстречу шел Баев. Приветливо улыбнувшись, он вручил ей яркий пакет из пластика и снова затерялся в толпе.

Внутри лежал томик Ахматовой.

Весь обратный путь в поезде домой прошел под знаком волшебных стихов: