Елена Блонди - Инга. Мир

Она поверх руки сына обняла худые плечики.

— Ты еще хочешь варенья? Того, совсем синего, чтоб почти черное. Из слив.

Говорила мягко-мягко, будто вела по уху тонкой пуховочкой розового цветка альбиции.

— О-о… — голос девочки прервался. Плечи перестали трястись и только вздрагивали.

— А мне можно?

Инга поняла сказанное. Мне — можно ли? Или это только для хороших, у которых не бывает такого прошлого?

— Нюша. Какие-то мы все собрались дураки. Находим попереживать и кидаемся переживать. Ты думаешь, одна такая? Другие просто помнят и запирают на замок. Чтоб никому-никому. Можно, конечно. Вива делала. Оно ужасно вкусное.

Она поднялась. Дальше пусть сами. Им обоим трудно, ну что ж. Виве было ужасно, когда погиб муж. Инга всю жизнь прожила одиночкой, со своей правдой. Горчик сидел в тюрьме. И вот Олега получил любовь, отягощенную самым для мужчины горестным. Наверное, это те самые скелеты, что во всех шкафах.

— Одну банку я для тебя спрячу. Чтоб никто. Чтоб только твоя.

Она вышла и остановилась в коридоре. Из комнаты слышался мерный трагический голос Олеги:

— Оно моё, моё сливо-, сливо-воё варе-ниё. Для Нюхи я его берег, собрал и прятал, тайно… э-э-э… пёк. Мешал мешком, крутил крючком! И в банку я его скопил, в сарай унес. И там — зарыл!

Инга тихо пошла к выходу, стараясь не захохотать в голос, понимая — после могут прийти слезы, и придется успокаивать уже ее.

— Гла-агольные рифмы, — скорбно возражала Нюха за спиной, шмыгая, — это ты сачкану-ул, сочинял когда.

— Здрасти! — возмутился Олега, — а крючком, глагол, по-твоему? Нет, я — пиит. И вообще ангел.

Ветер бился в лицо и грудь, дергал растянутый подол майки. Тарахтел мотор и Нюха, оглянувшись, прокричала:

— Чего замолчал?

Олега отплевался от кудрявых волос и крепче обхватил девочку через живот:

— Патлы свои распустила, да тьфу. Тьфу.

— А-а-а! — закричала Нюха и прибавила скорости, вильнув на повороте степной дороги и подняв за скутером клубы белой пыли.

— Смотри, Оум, ковыль!

— Угу. Тьфу. Вижу. Долго еще?

— А вон же! Палатка сверху. Тачки наши.

— Не вижу! Все застила, та тьфу.

На песке у дома Гордея Инга сидела, мокрая и счастливая. Смотрела сверху в лицо Горчика, держа на коленях его мокрую голову. Трогала светлую бровь, проводя пальцем от переносицы к виску. Он тут. И будто не было этих лет, таких долгих. Кажется, подними глаза и перед ними — длинная лента зернистого шелка, уводящая к насыпанным плоским камням, что стоят и лежат, вываливаясь из русла древней реки. А на песке мальчик и его девочка. У которых впереди все-все.

Она наклонилась, ближе к серым, с зеленым отсветом глазам.

— Хочу. Чтобы все-все у нас было, Сережа Бибиси.

И он закрыл глаза, соглашаясь.

Потом они шли обратно, усталые от купания, и оба думали о том, что сегодня ночью в доме будет только старый Гордей. Дети уехали, к своим друзьям, прихватив с огорода полмешка картошки и пакет с «зеленями». На прощание Нюха поцеловала Ингу, всхлипнула, но сдержалась. Важно трясла руку Горчика, и он так же важно кивал в ответ. А после снова подошла к Инге, мягко тесня ее в сторону, прошептала:

— Вам спасибо, Инга Михална, вы ангел. И я вас люблю.

— Ладно тебе.

— И Сережу вашего люблю, ну так, не так, как вот, а по-другому, ну…

— Я поняла, — засмеялась Инга.

— Он хороший. Вы может, думаете что-то. Но нет. Он хороший.

С тем и уехали, уговорившись встретиться в Керчи, в михайловском доме, откуда Инга и Серега собирались потом сразу уехать к каменному дракону, что терпеливо ждал на шумной площади огромного санатория, когда его сделают.

Инге было немного грустно. И так же немного страшно. Внутри будто размахивались качели, так сильно, закидывая ее в юность и после возвращая обратно, что она боялась свалиться. Украдкой взглядывала на серьезное худое лицо, с жесткими скулами, понимая — жесткость эта и от возраста и от пережитого тоже. Ждала, с ноющей щекоткой в сердце, придет время разговоров. И боялась, их так много, вещей, которые нужно будет сказать и выслушать тоже.

А он, поймав ее взгляд, медленно улыбался, улыбка становилась шире, мешалась с недоверчивостью в серых глазах. И качели делали еще один взмах. Он счастлив. И тоже боится. Но — счастлив так, что до сих пор не верит. Счастлив. Это значит — все будет хорошо.

Умывшись, она села за стол, и глядя, как садится напротив, чтоб видеть ее, смотреть и смотреть, как она сама, сказала вполголоса: