Елена Блонди - Инга. Мир

— Балда ты, Горчик. Все время тебя буду пилить.

— Пили, — согласился он и снова улыбнулся так, что у нее защемило сердце.

Господи, думала испуганно, улыбаясь в ответ, подвигая тарелку с жареными бычками, растрепывая мокрый пучок петрушки, да пусть же будет нам все хорошо, хватит уже. Не надо больше испытаний, приключений, пусть дальше будет обычная, нормальная, как у всех, жизнь. И я в ней — пилю своего мужчину, да просто так, для проформы, чтоб понимал.

За углом громыхал Гордей, иногда бормотал что-то, и тогда в беседу вступал Кузька, повизгивая и колотя хвостом так, что им было слышно.

А потом Инга перемыла посуду и они вместе ушли в комнату, уже в ту, где раньше ночевали мальчишки. Там остановили время, и вышли уже в темноте, моргая на тусклый свет лампочки под навесом.

Гордей пил чай, посматривал молча. И они тоже молчали. Не могли еще говорить. И друг с другом тоже.

Серега держал пальцами горячую кружку. Думал о том, что у них снова появилось потом, в этом потом они будут разговаривать, но до этого еще целая вечность. В нее нужно поместить хоть малую часть того, что они пропустили. Не до разговоров.

Так что, за ужином мало было сказано слов, только самые необходимые — о чайнике и сахаре, о завтрашней погоде, и нужно бы посмотреть байду, вроде течет, да конечно, завтра вместе глянем, Гордей, да идите уж, вроде я сам не исделаю…

Они занимались любовью ночью, тихо и долго, пока не заснули одновременно, будто упали в смерть, но под утро так же вместе проснулись. И сбегав в туалет, продолжили, снова без слов, только разглядывая друг друга в медленно светлеющем воздухе. Горчик отворачивался иногда, закрывая глаза, и встряхивал головой. Пока Инга, волнуясь, не повернула его лицо к себе.

— Что? Да что? Скажи! Я что-то не так, да?

— Дура ты, Михайлова, — начал он, и она засмеялась, пристально глядя, будто держа его на стальной нити взгляда, боясь отвести глаза, чтоб не упустить, подняла руку, сгибом кисти вытирая слезу на виске.

— Я… когда ты так говоришь, я… Извини, давай. Я слушаю.

— Красивая.

— Что? — голос срывался, сипел, и снова выравнивался, — что ты ска-зал?

— Красивая. Такая. А я… черт, да тебе разве такой нужен-то!

И дергая руками, согнул голую ногу, пытаясь удержаться на кровати. Вытаращил глаза, хватаясь за Ингины плечи. Грохоча, свалились на пол, ушибая коленки и задницы.

— Ты, бешеная, ты чего?

Инга примерилась, и пнула его коленом в светлую рядом с темным загаром задницу.

— Еще раз скажешь, ой-ой, я совсем не то, я тебе откушу голову, Горчик.

— Ты красивая, умная, — похоронным голосом начал Серега и когда она клацнула зубами, стараясь достать его ухо, облапил ее руками, как железным обручем, продолжил тоскливо, — а я совсем не то! Слезай, ляля моя, раздавишь ведь. Чисто слоненок.

Но вывернулся и вскочил сам, обхватил удобнее, пыхтя, поднял, укладывая на смятую постель. Гордый, улегся рядом.

Инга прижалась крепче, покрутилась, укладываясь плотнее, просовывая ногу между его ног — худых и сильных. Закрывая глаза, подумала, с тайной усмешкой над ним и над собой тоже, вот, новенькое, Михайлова, он мужчина, не мальчик, он хочет быть главным, над тобой, упрямый черт, Сережа Горчик. И то, что их любовь состоит не только из прошлого, принесло ей ощущение счастья. Мы — есть, подумала дальше, затихая и слушая, как дышит и легко целует ей шею под стрижеными прядями черных волос, мы не только были, мы есть. И как же я его люблю-люблю.

— Что?

— Я люблю тебя. Такого вот.

— Я люблю тебя, ляля моя.

— Еще скажи.

— Моя золотая кукла. Моя быстрая ленивая цаца, темная моя сладкая девочка, моя… Не плачь, Инга.

— Я не… ты только не денься никуда, ладно?

Он молчал, и она резко испуганно повернулась, отталкивая, чтоб увидеть лицо.

— Кивни. Скажи! Серый! Что? У тебя другое есть, я не знаю да?

— Ты моя быстрая. Я… я уже говорил тебе, помнишь? И вот…

Инга неуверенно засмеялась. Он лежал на боку, такой печальный, немного злой и растерянный, не открывал глаз, упрямо сводя светлые брови. Такой прекрасный. Совсем мальчишка.

— И все? Дурак ты, Горчик.

— Ну… да…

— Так не денешься? — уточнила.

Сережа открыл глаза. Кивнул. И помотал головой.

Потом они целовались, смеясь, и это было совсем хорошо. Так хорошо, что когда вышли вместе, уже одетые, и услышали за проволоками мерный вальяжный шум автомобиля, у Инги заныло сердце. Вот, Михайлова, подумала мрачно, а машина уже встала у низких ворот, нестерпимо сверкая импортным перламутром, мягко хлопая дверцами, выпуская из себя незнакомых людей, вот, досмеялась от счастья. Опять кто-то по нашу голову, с вестями.