Милош Форман - Призраки Гойи

— Всё те же лица, — заметил Жозеф. — Какая-то галерея увальней, мой брат прав. Ничего живого. Всё это — просто разукрашенный жир. Одни сплошные животы. А, вот и Фердинанд. Да, это именно он. С густыми бровями, с упрямым подбородком. Некто, кому не дано видеть дальше собственного носа. Он меня недавно поздравил, но я ему не доверяю. Этот ограниченный человек вполне способен прикончить собственную мать.

— Может, он уже пытался, — вставил один из министров.

Жозеф указал на одного из персонажей большой картины, молодую женщину, так сильно повернувшую голову к левому плечу, что ее лицо оказалось скрытым.

Он спросил:

— А это еще кто?

— Супруга Фердинанда.

— Почему же ее не видно?

— Дело в том, — ответил Лоренсо, — что, когда десять лет тому назад Гойя писал эту картину, было неизвестно, на какой принцессе женится молодой Фердинанд. Поэтому художник ограничился платьем и руками. Лицо должно было появиться позже.

— Он был прав, — сказал Жозеф. — На таком уровне женятся не на лицах.

Он отошел в сторону, вернулся обратно, пригляделся к технике письма, внимательно рассмотрел руки и яркие ткани. По его мнению, всё было исполнено надлежащим образом. И всё же, заметил Жозеф, этот художник не особенно щадит свои модели.

— Он изображает то, что видит, — ответил Лоренсо.

— Ничто не ускользает от его взгляда: ни бородавки, ни трещины на коже. Поглядите-ка на эти тупые глаза, на эти дряблые телеса. По-вашему, именно он должен писать мой парадный портрет? Тот, который все увидят? Копии которого будут разосланы повсюду?

— Ваше величество, — сказал один из министров, — поскольку вы теперь король Испании, мы подумали, что было бы естественно и правильно, если бы этот портрет написал испанский художник.

— А Гойя, по всеобщему мнению, лучший в Испании, — вставил Лоренсо.

— Он был штатным придворным художником?

— Да, государь.

— И вы полагаете, что он, то и дело писавший все эти портреты, согласился бы написать мой?

Министры, слегка озадаченные этим вопросом, не знали, что ответить. Они колебались, переглядываясь.

— Мне бы не хотелось самому приказывать ему это, — заявил Жозеф. — А то он еще изничтожит меня своими кистями в отместку.

— Предоставьте это мне, — предложил Лоренсо. — Я немного знаком с Гойей и знаю, что это за человек. По-моему, скоро я смогу вам сказать, что он согласен.

— За деньги?

— Конечно, за деньги. Ему постоянно их не хватает. Но также потому, что, я в этом уверен, ваше лицо его заинтересует.

— Мое лицо его заинтересует?

— Я в этом почти не сомневаюсь, — сказал Лоренсо.

— Заинтересует так же, как лица всех этих висящих здесь кретинов? Мне суждено пополнить его галерею моллюсков?

— Я не это имел в виду, государь. Простите. Просто я думаю, что для Гойи это шанс, единственная в своем роде возможность, и что лицо одного из Бонапартов могло бы его увлечь. С вашего позволения я могу его спросить и узнать, как он к этому относится.

— Да, именно так. А затем приходите и доложите.

Они продолжали обходить различные залы и увидели ряд картин Рубенса, Тьеполо, Джордано, одну Рафаэля, нескольких апостолов кисти Греко, показавшихся Жозефу странными, но привлекательными, а также средневековых итальянских художников, которые Жозеф лично приказал привезти из своего бывшего Неаполитанского королевства. Он долго стоял перед гигантским полотном «Отсечение головы святого Иоанна Крестителя» одного польского художника по фамилии Штробель и не мог отвести глаз от фигуры Саломеи.

Король также обратил внимание на другого фламандского художника, некоего Патинира, о котором он никогда прежде не слышал. Он отобрал несколько его работ, в основном не на религиозную тему, и попросил, чтобы их повесили в кабинете, в его личных покоях, пока музей еще не открыли.

Один из министров напомнил ему, что время идет, и их ждут важные неотложные дела.

— Вы полагаете, что живопись не является важным делом? — спросил у него Жозеф.

Министр ссутулился и отошел в сторону. Король Жозеф вернулся к творениям Гойи и еще раз придирчиво оглядел их, а затем пробормотал с легким вздохом:

— Если уж нельзя без этого обойтись…

Он сказал Лоренсо, что согласен позировать. Сколько раз? — спросил он. На этот вопрос Касамарес не мог ответить. Он сказал, что, иногда, надо полагать, художник сразу находит решение, но, по-видимому, с некоторыми лицами ему приходится помучиться.

Когда группа уже собиралась уходить, Лоренсо приблизился к королю и спросил, понизив голос, нельзя ли ему взять несколько дней отпуска.